Исповедь убийцы

Додик, увидев меня, выскочил из-за стола и бросился ко мне. В одной руке он держал бутылку шипучки "Фантазия", в другой - чашку.

– Валерочка, - встал он у меня на дороге, - выпей с нами, мы празднуем.

Было видно, что он явно набрался. Кроме "Фантазии", на столе красовались почти пустая бутылка "Столичной", рижские шпроты, тарелка с орешками и кисть винограда.

Я рукой отодвинула его в сторону, иначе он бы упал на меня. Я совершенно не хотела присоединяться, но и портить отношения с соседями мне тоже не нужно было.

– Что празднуете?
– спросила я.

Додик пьяно ухмыльнулся и обратился к собутыльникам:

– Что празднуем, ребята, не помните?
– он почесал у себя в затылке и пожал плечами, - я не помню.

– Додик, ты же две квартиры продал, новые. Получил хорошие комиссионные от подрядчика, - сказал редактор рекламного листка.

– Правда?
– удивился он.
– А я, дурак, забыл. Леруня, прошу, - он протягивал мне уже полную чашку с розовым вином.

– Нет, спасибо, Додик, я ухожу, мне надо идти, пусти меня.

Он крепко вцепился в рукав, я даже подивилась такой силе в тщедушном теле.

Я резко дернула его руку вниз.

– Хватит, Додик, иди умойся и приведи себя в порядок, - он был весь облит вином, - а мне надо идти.

И я побежала вниз по лестнице.

* * *

Нервы были на пределе, напряжение последних дней сказывалось буквально во всем - у меня разламывалась голова, я изо всех сил сжимала руль, не давая рукам дрожать. Мысли были об одном: "Только бы не потерять управление!" Я старалась не превышать скорости, и если бы на дороге случилась пробка, я наверное, выскочила бы из машины и принялась стучать кулаками по капоту.

На мое счастье пробок по дороге в Тель-Авив не было. Наверное, у меня есть специальный ангел-хранитель, заботящийся о стервозных дамочках в высшей стадии душевного раздражения.

К клинике "Ткума" я подъехала через сорок пять минут после выезда из Ашкелона. Меня уже ждали. Охранник на проходной нажал на кнопку, ворота распахнулись и я въехала на территорию больницы. Остановив машину около входа в здание, я через одну преодолела ступеньки и постучалась в кабинет к доктору Рабиновичу.

Доктор поднялся мне навстречу. Круглые очки а-ля Джон Леннон он снял и положил на стол.

– Садитесь и переведите дух, - сказал он мне вместо приветствия.

Я упала на жесткий стул:

– Здравствуйте, Игаль. Вы сказали, что я могу обратиться к вам за помощью, если понадобится, и вот я тут.

– Что случилось?
– серьезно спросил доктор.

– Я не знаю, как сказать, но в общем...
– я протянула ему газету. Он внимательно просмотрел все заголовки, потом аккуратно сложил ее и обратился ко мне:

– Вы считаете, что и это - дело рук Яира Бен-Ами? Только на том основании, что и этот несчастный был убит так же, как мои коллеги, - чемто вроде кухонного ножа? Кстати, полиция нашла орудие преступления?

– Понятия не имею...

– Ну вот, - заметил он.
– Даже эта общность не доказана.

– Во-первых, я вовсе не подозреваю Яира, - сказала я.
– Он действительно ни при чем.

Я вкратце рассказала курьезную историю о джинсах. Он посмеялся.

– Игаль, - сказала я, - мне кажется, между этими тремя убийствами есть связь.

– С чего вы решили?

– Не знаю, - честно ответила я.
– Нутром чую.

– Что ж, это серьезная причина, - сказал он.
– Очень серьезная.

– Перестаньте ехидничать!
– я взорвалась.
– Лучше напрягите свой мыслительный аппарат и подумайте, что может быть общего между психиатром и священником! А если не хотите напрягаться, то я сама вам скажу: исповедь! И тот, и другой - исповедники, и к тому, и к другому люди приходят рассказывать о самом сокровенном!

Его глаза удивленно расширились.

– Действительно...
– пробормотал он чуть смущенно.
– Надо же... Я както...
– он откашлялся.

– И врачи, и священники работают с людьми, причем с людьми несчастными, слабыми. Сильный и счастливый к ним не пойдет, ему без надобности. А вот человек в горе, которому надо рассказать, что его тревожит и мучает, придет и попросит помощи.

– Убийца приходил к ним исповедоваться, - подхватила я, - излить душу. А потом убивал, понимая, что никакая клятва Гиппократа или тайна исповеди не спасет! Такие признания не задерживаются долго. Поэтому, выговорившись, он заставлял своих собеседников молчать - самым кардинальным способом. У царя Мидаса ослиные уши.

– Что?
– он непонимающе взглянул на меня.

– Я вспомнила сказку, читала в детстве. У царя Мидаса были ослиные уши, и он не хотел, чтобы об этом знали. Но стричься ему надо было, поэтому он приказывал убивать каждого цирюльника, который приходил его стричь. А одного, молоденького он пожалел и отпустил. Тот не смог держать в тайне то, что видел, пошел в лес, вырыл яму и выкрикнул туда: "У царя Мидаса ослиные уши!". А потом на том месте вырос тростник, и дудочки, сделанные из этого тростника напевали сами по себе эту сакраментальную фразу: "У царя Мидаса ослиные уши!" Я только не пойму, кто наш убийца - Мидас или цирюльник? Думаю, что цирюльник, ведь это ему, а не Мидасу нужно было выговориться. Причем неважно на каком языке. Коган знал и русский, и иврит. Священник - только русский. А на каком языке говорил Зискин?

– На иврите, на польском, идише, английском. Русский не входил в это число.

– Значит, маньяк - из России, причем прекрасно говорит на иврите. Он же звонил мне и угрожал на иврите.

– Я согласен с вами, Валерия, - подумав, сказал доктор Рабинович, - я только хочу кое-что добавить. Еще Эрих Фромм писал, что биологические потребности человека, безусловно, важны, но еще важнее для него потребность в самоутверждении. Ему нужен с одной стороны - объект поклонения, чтобы тянуться к нему, и с другой - объект пренебрежения, чтобы чувствовать себя выше него. Я полагаю, что приходя на исповедь, а именно так вы назвали этот процесс, этот человек чувствовал потребность облегчить свои страдания, его мучила какая-то неразделенная трагедия. Он рассказывает абсолютно все, он же, если можно так выразиться, любитель разговорного жанра. Но потом, после беседы он понимал, что специалист, сидящий напротив, которого он считал за бога в своем воспаленном сознании, ему не помог, все равно он выйдет сейчас из кабинета и останется один на один со своим тяжким грузом. А может быть и еще хуже - тот, кому он доверился, может донести, рассказать его тайну другим, грубым и равнодушным людям. И он принимает единственное на его взгляд верное решение - убить, уничтожить объект опасности. Но, заметьте, только после того, как все ему расскажет. Рассказчику нечего больше ждать - его божок низвергнут. И вот только тогда приходит облегчение. Баланс восстановлен, ему легко и спокойно. Муки совести не мучают, а страха перед неотвратимостью наказания нет - ведь он считает себя центром мироздания, а центр не способен ошибаться.

– Но он же маньяк!

– Маньяк, - согласился Игаль.

– Но как я его узнаю? Ходит себе человек по улице, общается с тобой нормально, в общем, как все. И вдруг ему что-то напоминают мои чулки со швами - и он меня - чик, - я выразительно провела большим пальцем по шее, - решает прикончить.

– И вас спасет только то, что вы одеты в джинсы, - улыбнулся доктор, маньяки обычно не отходят от правил, которые сами себе же и навязали. Вот, например, в наш маньяк не убивал жертву, пока всласть не выговаривался, а иначе - нарушаются правила игры.