Исповедь

«И первое в пути — глубокий водоем…»

И первое в пути — глубокий водоем… Нагнись, душа, гонимая тоской, там, на земле, была ль такой в обличии своем? Твой образ ангельский, на что он стал похож? На нем оттиснули тяжелую печать убийство зло и ложь и жадное желанье ощущать. Искала ты себя во всех, всегда, везде. И все прошло, как сон, И только облик твой в воде отображен. Прозрачное и черное стекло. Смотри, какими стали сны, смотри, как в них отражены убийство ложь и зло. 5 ноября 1925

«Опять, как в письме, повторяю я то ж…»

Евгению Архиппову

Опять, как в письме, повторяю я то же, звучащее в сердце моем, что в гибких стихах, в переливной их дрожи я вижу хрусталь с серебром. Мы в жизни с тобою друг друга не знаем, как призрак остался мне ты. В хрустальную чашу с серебряным краем хочу я поставить цветы, хочу, чтобы нить золотая меж нами могла воплотится на миг. Пусть в чаше стихов тебе светится пламя невидимых черных гвоздик. 6 ноября 1925

«Был синий вечер в небе…»

Был синий вечер в небе, Был черный профиль строг, И в рыжих косах гребень Придерживал цветок. И сердце все до края Открылось в этот час, Горел, не отгорая, Лиловый пламень глаз. Я помню непокорный Ресниц крылатый взмах, И шали шелк узорный На матовых плечах. И легкий след сандалий На розовом песке… Как пальцы задрожали, Прильнув к твоей руке… Но ты сказала слово, И это слово «Нет». От глаз твоих лиловых Остался в сердце след. Так в вечер темно-синий Я начала союз С мучительной богиней Из хора светлых Муз. 8 ноября 1925

«Где Херувим, свое мне давший имя…»

Где Херувим, свое мне давший имя, мой знак прошедших дней? Каких фиалковых полей касаешься крылами ты своими? И в чьих глазах опять зажег ты пламя, и в чьих руках дрожит тобой развернутое знамя? И голосом твоим чьи говорят уста, спаленные отравой? Кого теперь, кого ведешь ты славой, скажи мне, Херувим? И чья душа идет путем знакомым мучительной игры? Ведь это ты зажег у стен Содома последние костры. 8 ноября 1925

«Ты не вытянешь полным ведра…»

Ты не вытянешь полным ведра, Будешь ждать, но вода не нальется. А когда-то белей серебра Ты поила водой из колодца. Чтобы днем не соскучилась ты, Для твоей, для девичей забавы, Расцветали у края цветы, Вырастали душистые травы. Ровно в полночь напиться воды Прилетал к тебе Витязь крылатый, Были очи — две крупных звезды, В жемчугах драгоценные латы. Всех прекрасней был обликом он, Красоты той никто не опишет, И поверженный наземь Дракон Был шелками на ладанке вышит… Ах, без дождика жить ли цветам? Пылью-ветром все травы примяты, И к тебе, как тогда, по ночам Не летает уж Витязь крылатый, Чтоб крылом возмутить огневым Пересохшую воду колодца… Что ты сделала с сердцем твоим? Почему оно больше не бьется? 9 ноября 1925

«Ах, зачем ты смеялся так звонко…»

Ах, зачем ты смеялся так звонко, Ах, зачем ты накликал беду, Мальчик с плоским лицом татарчонка И с глазами, как звезды в пруду. Под толстовкой твоей бледно-синей Кожа смуглой была, как песок, Раскаленный от солнца пустыни. Были губы твои, как цветок За высокой стеною мечети Расцветающий ночью в саду… Что могу я сегодня ответить? Сам себе ты накликал беду. 9 ноября 1925

«От жгучей капли атропина…»

От жгучей капли атропина Как звезды черные — зрачки. Одним движением руки Бесценный дар любви единой Мной был отвергнут навсегда… Слепые годы мчатся мимо, И прячу я под маской грима Десятилетия стыда. Я покрываю щеки пудрой, На бледный рот кладу кармин… О, если б жизни злой, немудрой, Мне возвратить тот миг один! 11 ноября 1925

«Вейся выше, черный пламень…»

Вейся выше, черный пламень, превращайся в тьму, то, что было между нами, не приму. Все равно — ползучим дымом стелятся слова: Ты всегда был нелюбимым, я — давно мертва… Но в ночи костром пылая, рвется, душит страсть, ненасытная и злая, — ниже не упасть… Что нам думать. Будь покорным и не прекословь. Вейся, бейся пламень черный, черная любовь… 17 ноября 1925

«Ангел громко и мерно читает…»

Ангел громко и мерно читает Уже много ночей Книгу жизни моей, Вся, как солнце, она золотая, Каждый четко записан в ней день, Каждый месяц — певучая стая, — И проходят года, расцветая, Как густая сирень. Но одна есть страница пустая Уже в самом конце — И с печалью в лице Ангел книгу мою закрывает… Даже он, даже ангел не знает То, что будет в конце. 18 ноября 1925

«Хочу опять. Опять хочу того же…»

Хочу опять. Опять хочу того же, чтоб радость, чтоб испуг переломились в звук и стали тем, что мне всего дороже, — текучей строчкою стиха… Но я глуха. Мир для меня — камней немые глыбы, гниющих трав седые вороха, заснувшие в реке от зимней стужи рыбы. Во всем, везде тяжелого греха застывший лик. И я его двойник… Теченьем нестерпимой боли я сердцем поневоле обставшее гниенье повторяю. И умираю. А я хочу дрожанья бытия, хочу, чтобы и я простерла крылья рук, как крылья птиц. Хочу, чтоб каждый звук ложился на небе в живой чертеж зарниц, и пело все вокруг… Хочу здесь быть опять, чтоб снова видеть, петь, смеяться и рыдать.

«Я ветви яблонь приняла…»

Я ветви яблонь приняла, их жест дающий и смиренный, почти к земле прикосновенный изгиб крыла. Как будто солнечная сила на миг свой огненный полет в земных корнях остановила, застыв, как плод. Сорви его, и он расскажет, упав на смуглую ладонь, какой в нем солнечный огонь, какая в нем земная тяжесть. Июль 1926, Мальцево.