Испытание

— Ты в роли чудака? — спросил Майрам. — Или у тебя есть выгода?

— Конечно, есть выгода.

— Которая оборачивается невыгодой Датаеву? — допытывался Майрам.

— То-то и обидно, что нет невыгоды! Нет! — убежденно заявил Сослан. — Датаев прекрасно понимает пользу от такого сотрудничества: у соседей и стадо породистое, и приемное отделение есть, и сепараторы первоклассные, и дойка механизирована, и место изумительное — вокруг пастбища, и заасфальтированная трасса — прямиком из фермы ведет в город. Сена не хватает, — так вдоволь у Датаева. Я подсчитал: объедини два колхоза свои усилия — себестоимость молока вдвое ниже будет. Это в первый год, а с ростом стада еще ниже станет. Сообща легче будет и травяной комбайн приобрести, и загруженность его повысится. И еще немаловажный факт: ты освобождаешься от коровьих забот, сможешь силы перебросить на другое дело… Со всех сторон — выгода! А загвоздка одна: как строить коровник на свои деньги, но на чужой земле?! И смотрят на меня как на лазутчика соседей! — Сослан в негодовании развел руками.

— Послушай, Сослан, и чего ты все так близко к сердцу принимаешь? — покачал головой Майрам. — У тебя есть девушка, не ахти какая, но все же носит юбку…

Мать подтолкнула Сослана к двери, сурово проворчала:

— Иди, сынок, а то этот баламут надолго зарядил. Как эти дожди…

Майрам сдернул с вешалки плащ, бросил вслед брату:

— Захвати, а не то явишься к ней с насморком!

Сослан ушел. На немой вопрос сына мать хмуро пояснила:

— От отца письмо пришло.

— Сослан читал?

— Сам вытащил из ящика, — вмешалась в разговор Тамуська.

— Опять о нем ни слова? — глухо спросил Майрам, хотя ему и так все стало ясно. Он натянул брюки, поискал тапочки под кроватью.

— И тебя вспомнил, и Тамуську, и даже меня… — мать горестно вздохнула. — А о нем… ни слова… Точно нет его на свете. И не было…

— Но почему так? — искренне вырвалось у него.

— Возвратится — спросишь, — опять ушла от объяснения она. — Ты имеешь право, потому что из-за него все в твоей жизни скомкано…

И тут ему отказали тормоза:

— Черти что! И долго еще меня жалеть будут?! Почему вам кажется, что судьба меня обделила? Не хочу я учиться. И так проживу.

— Криком меня не обманешь, сынок, — прервала его мать. — В твоих словах слышу упрек отцу. Заслужил он. Но ты… не тронь его!

Опять мать все повернула по-своему. Если уж начистоту, то в первый год переживал Майрам из-за школы, а теперь ничего страшного не видит в том, что не учится. Даже может сказать — доволен. Ни себя, ни отца, ни брата не упрекает. Все у него в порядке. И девушки не обходят. Даже дамы с уважением относятся. Он вдруг вспомнил свою «старушенцию», Валю, как возил ее на дачу, ее изумленное лицо, страстные руки…

— Не улыбайся! — больно толкнула его в бок мать. — Говорю, что не смей укорять его — он отец тебе. И жизнь тебе дал. А то, что он заслужил, я ему сама говорю. Каждый день! Знал бы он, давно сердце разорвалось бы!

Мамаша разволновалась. Теперь предстояло ждать, пока она выговорится. Прервать — означало на неделю согнать с ее лица улыбку, а по ночам слышать тяжкие вздохи и скрытый плач.

— Многие меня осуждают, что замуж за него пошла, — про должала изливать свою душу мать. — Не внушал он доверия ни моим родным, ни подругам. Запутанная жизнь у него была, все свою долю искал: то в Среднюю Азию махнет, то в Сибирь, то в Ленинград соберется… Но и у меня особого выбора не было. В восемнадцать лет сиротой осталась. Мать умерла, погиб отец — что было делать? Жить хотелось, о счастье мечталось. И как Измаил посватал, на лицо не смотрела, в душу не заглядывала, в прошлое не всматривалась. Пошла. И как вы появились, всерьез замечталась. Да черная судьба подкараулила. Кто мог предположить, что он на такое пойдет? Думала премии — вышло, у государства крал. А во всем твой одноногий дед виноват. Жадный Урузмаг, и сыну передал эту страсть. И нечего на меня так смотреть: один из вас должен был пойти работать. Ты пошел. Я не возражала, хоть ты и не старший. Потому что глупостей много творил, дружков странных имел… Да и сейчас смотрю на тебя: что ни шаг — будто кто в спину толкает.

— Брось, мать, — Майраму стало не по себе от ее тихого голоса. — Живу как живется. И не хуже других.

— Не так живешь, совсем не так. Не девушки у тебя — женщины. Замужние! — ее голос зазвучал трагически. — Не думаешь ни о чем. А муж узнает?! — она характерным для горянок жестом ударила обеими руками по своим бедрам, застонала. — Ай-ай-ай-ай, что будет?!

— Мама, о чем ты говоришь? При ней! — он кивнул на Тамуську.

И тут Тамуська тоже взялась за брата.

— Я все понимаю, а вот ты не понимаешь! Ничего!

Майрам заткнул уши, рванулся к двери. Уже закрывшись в ванной, слышал, как мать жаловалась дочери:

— И пристыдить не могу, потому что совести у него нет.

Надо Сослану сказать, пусть с собой берет. Познакомит с хорошим человеком. Девушку бы ему, да такую, чтоб характер был. Крепкий! Пусть Сослан найдет ему такую. Брат все-таки… А он, Майрам, что, возражает? Кто слышал его протесты?

Говори, мать, сыну, пусть он меня познакомит с ученой девушкой. Да не с какой-нибудь кривобокой, а с царевной-красавицей. Чтоб под стать мне была. И пусть не ленится, поищет получше среди своих сокурсниц. Брат я ему или не брат?! А раз брат, — старайся, ищи! Внимательно погляди там, в институтских аудиториях. А до тех пор, пока не отыщется мне под стать, — не упрекайте меня за моих «старушенций»… Майрам долго плескался под душем, потому что время требуется, пока мать остынет. Это на вид она такая тщедушная и тихая. На язык она востра и может так подцепить, что на всю жизнь запомнишь.

Дождь припустил, погнал целые реки по асфальту. Просвета на сегодня не было видно. Майрам поплелся на кухню, где мать уже давно накрыла на стол.

— Второй раз разогреваю, — проворчала она, так, самую малость. — Для тебя старалась. Олибах, кажется, получился…

Майрам подтянул к себе поближе огромную тарелку с пирогом, зная, что через несколько минут от него ничего не останется…

…Скучно в дождливую погоду. Куда деваться от безделья?

К друзьям бы! Но Майрам твердо дал себе слово сегодня никуда не уходить из дому. И терпеливо выдерживал характер… Мать вязала свитер Тамуське. Стараясь не мешать склонившейся над учебником девчушке, она приложила к ее спине вязку, прикидывая, не мала ли будет, взглядом спросила сына, мол, хороша? Майраму не совсем ясно, но он бодро кивнул головой. Матери спокойней, когда он дома. За Сослана она не тревожилась, а Майрам приносил массу забот. Но когда дома Майрам, непривычно и ему, и им. Беспокоятся за меня, — подумал Майрам, — а надо бы за Сослана, потому что в жизни часто встречаются такие типы, которым надо уметь дать отпор, и лезут они нагло именно к тихоням вроде моего брата, которые сами не заденут, никому плохого слова не скажут. Ко мне они не полезут, потому что тотчас же первыми получат. И подымутся только для того, чтоб дать стрекача. Так что, мать, тебе больше о нем следует беспокоиться. А обо мне другая тревога должна быть — как бы я сам кого не обидел… Бывало со мной такое. Потом сам жалел…

Глава четвертая

Савелий Сергеевич пристально посмотрел на Майрама.

— Ну, а на сегодня у меня такая задумка: познакомиться с отцом Л1урата! Свозишь?

— Поехали, — Гагаев направился к «Крошке».

— А ничего, что мы нагрянем к нему без предупреждения? — засомневался Степа…

Майрам недоуменно дернул плечом, мол, о чем говорит кинооператор…

…Давно Дзамболат не покидал аула. И не потому, что в свои сто двадцать лет ему было тяжело переносить дорогу, которая хоть и не широка, но ровна, а начиная с Унала сплошь заасфальтирована. И Дзамболат был на редкость крепок, стеснялся этого и нарочито кряхтел и охал, поглядывая на людей исподлобья. Судя по всему, он не устал еще жить. Охотно отзываясь на просьбы аульчан поприсутствовать на свадьбе или кувде, он уверенно садился во главе стола и вел его строго и красиво, как это полагается тамаде, не путая порядок тостов и не нарушая сложного горского этикета. Каждое утро Дзамболат стремился на солнышко. Сядет на низенький табурет посреди двора или на нихасе, выбрав непременно такое место, чтоб крона деревьев не заслоняла солнце, и до вечера греет свои кости — так он это называл. Иногда он снимал мохнатую шапку, и тогда лысина во весь череп тускло сверкала, но чаще сидел, напялив шапку по самые брови.

Все знали, как любопытен Дзамболат, и удивлялись, что последние годы он редко покидал Хохкау. Причина выяснилась, сам как-то признался, что всякий раз, когда н попадал во Владикавказ, ему казалось, будто он видит этот город впервые; его улицы, площади, да и жители стали неузнаваемыми, чужими, и трудно было свыкнуться с мыслью: исчезло то, что когда-то казалось вечным и незыблемым, и хотя он видел, город становится краше и чище, не мог простить ему этого предательства. Горы, поля, реки остались прежними. И знакомые еще с детства деревья на тех же углах, улицах и площадях шелестели листьями, цвели и плодоносили. По ним Дзамболат порой и узнавал места, где в разное время бывал, наведываясь к своим сыновьям Мурату и Урузмагу.

Город совершил измену по отношению к Дзамболату, хотя он крепко хранил в памяти его черты. Время постаралось стереть, уничтожить приметы старого Владикавказа. Дзамболат жаловался, что после посещения города у него бывает такое ощущение, будто он потерял нечто ценное, весьма необходимое ему. Годы начинали давить на плечи пуще прежнего, усиливалось чувство одиночества. Так и с ним было в тот зимний день, такой яркий от солнца, которое только в горах умеет блестеть до ослепления, — когда получили похоронную с фронта на любимого им внука Дебола.