Испытание

— Я видел кинжал на нем, когда он играл Сармата, — сказал Майрам.

— Вот-вот! — удовлетворенно закивал головой Дзамболат. — В театре он нужен. А мне зачем? Сейчас их никто не носит. А там пусть люди видят, какой кинжал был у моего деда, попавший ко мне по наследству, — хотя старец говорил весело, по лицу было видно, что ему жаль и кинжала, и воспоминаний, связанных с ним. — Я с этим кинжалом на всех свадьбах появлялся… — Он вдруг ошеломленно глянул на Майрама, потом на Конова, Степу и погрозил пальцем правнуку: — У-у, хитрец! Знаю, почему спросил меня о кинжале. Смеешься над старостью, Майрам? Мол, слово — одно, а дело — совсем другое? Может, ты и прав: кинжала у меня нет, а чувствую себя спокойно… Раньше так не могло быть…

Старец умолк. Конов и Степа молча ждали рассказа о Мурате. Но Дзамболат подозрительно притих. Майрам искоса поглядел на него. Прадед ссутулился, глаза его поблекли, заскучали, брови нахмурились. Годы будто разом навалились. Чтоб взбодрить его, Майрам прибег к верному, не раз проверенному средству.

— Неужели дядя Мурат, возвратись домой с гражданской войны, в течение семи лет ни словом не обмолвился о своих подвигах? — невинно спросил он.

Дзамболат задорно усмехнулся:

— Вот ты бы на его месте… Впереди себя пустил бы посыльных протрезвонить на весь мир о твоем геройстве, даже если бы ты возвращался домой не с фронта, а с городской ярмарки. Мурат, тот был другой…

Дзамболат прищурился, глянул на солнце, сверкнувшее из-за горных вершин. Он помнит, как тихо и скромно возвратился домой Мурат. Не было ни криков, ни бешеной скачки, ни стрельбы из винтовок в воздух, просыпайтесь, мол, люди, выходите из хадзаров, встречайте — я возвратился. Утром аульчане встали, глянули, а со двора Гагаевых направляется в поле, спокойно вышагивая рядом с отцом и одноногим Урузмагом, Мурат. Стыдясь своих очков, он коротко здоровался с односельчанами и, односложно ответив, что все в порядке, спешил отойти, чтоб не вдаваться в излишние подробности. И через несколько дней во время раздела земли, глядя на громко галдящих, с лихорадочным блеском в глазах аульчан, Мурат дивился, куда девалась с детства воспитываемая сдержанность горцев, и терпеливо ждал, когда и до него дойдет очередь. Напоследок вспомнили и о нем. Ему, неженатому, определили клочок земли на другом берегу речки. Он попросил разрешения использовать участок, который когда-то сами Гагаевы и создали, таская на спине землю в гору, тот самый террасный клочок, из-за которого погиб его брат Шамиль и который, не возьмись за его возделывание похищенная Зарема Дзугова, пропал бы. Мурат знал, что ему ежегодно придется дважды поправлять, а то и вовсе заново выстраивать ограждение, чтобы земля, видя мученья горца, не сбросилась с утеса в речку. Можно было, подобно многим соблазненным легкой жизнью, отправиться на равнину, где Советская власть выделяла беднякам плодородные участки. Но Мурат не пожелал покинуть Хохкау.

Шел уже тысяча девятьсот двадцать седьмой год. Март предвещал теплую весну, но апрель оказался на редкость капризным. После необычайно жарких дней, когда снежные покровы в горах стали исходить шумными ручьями, от обилия которых речка набухла, бурные воды ее захлестывали бревна, переброшенные с берега на берег, и все возвещало о торжестве солнца, вдруг поутру на ущелье опустилось невесть откуда взявшееся белесое покрывало, пошел мелкий дождь, к вечеру превратившийся в снег. Жесткая крупа больно хлестала по лицу брата Мурата, Умара, наводя на него тоску и отчаяние. Жара обманула нетерпеливого горца, и он, не дожидаясь общего решения земляков и традиционного праздника сева, бросился на поле и успел посадить кукурузу на доброй трети площади и теперь с трепетом всматривался в небо, боясь гибели семян. Мурат тоже поднялся на участок. Но не потому, что он тоже поспешил с севом, нет, он не только не поддался соблазну, но и пытался пристыдить брата, остановить его. Привело Мурата сюда желание уточнить, придется ли укреплять каменные ограждения террас, не позволяющие почве соскользнуть вниз с покатой плоскости горы. Он посмотрел на спину Умара, на его опущенные руки, и ему стало очень жаль брата. Но он не успокаивал его, понимая, что словами тут не поможешь. Единственная надежда, что ветер переменится и унесет грозную тучу…Снизу, из аула донесся тонкий голос. Мурат всмотрелся в маленькую фигурку. По тому, как неистово махал подросток шапкой, зажатой в кулаке, как от усердия в такт взмахам двигалась его голова, Мурат догадался: это Хаджумар, тринадцатилетний сын Умара. Кто еще может так азартно звать его? В груди Мурата точно прошелестел теплый весенний ветерок. Для всех других — и для взрослых, и для детворы, для горянок — Л1урат был молчаливым бобылем, посуровевшим за годы скитания и пребывания на фронте. Для всех аульчан, но только не для Хаджумара. Племянник знал, какой дядя задушевный и добрый человек. А как рассказывает разные истории! Не удивительно, что Хаджумар стал тенью Мурата, стремясь все время быть рядом с ним. И сейчас, не будь серьезной причины, он полез бы следом за дядей в гору. Хаджумар стоял на берегу реки и отчаянно махал шапкой, прося спуститься. Умар и Мурат переглянулись. Что могло случиться? Мурат перевел взгляд на свой дом и увидел во дворе спешившихся всадников. На головах их тускло поблескивали козырьками милицейские фуражки…

— Пошли, — коротко прокричал Умар и стал спускаться по узкой горной тропинке, с незапамятных времен проложенной горцами меж каменных громад горы.

— Что бы это значило? — думал Мурат, следуя за Умаром. Давно уже никто не приезжал в гости к нему. Он жил, наслаждаясь тишиной гор, отдавая всего себя занятиям, так необходимым в ущелье: обработке земли, сенокосу, пас овец… И рубашка на нем была из домотканого материала, и сапоги на ногах из выделанной самим Муратом кожи… Так было привычней и дешевле. Умар, возвращаясь из города, подолгу чертыхался» рассказывая, как дороги сукно и обувь на базаре…

Кто же мог прибыть? И что их занесло сюда, в поднебесный аул?

Хаджумар встретил отца и дядю возле мостика, сложенного из двух перекинутых через реку обструганных деревьев, возбужденно заговорил:

— Я первым заметил, что к аулу приближаются три всадника. Все вооруженные. Сразу понял, что не к добру. Вас спрашивают, дядя Мурат. Что-то о вашем оружии говорят… Я к деду, а его нет дома, к Урузмагу — тоже нет…

— Помолчи, сын, — оборвал подростка Умар.

Одного из трех пришельцев Мурат узнал — это был Тимур из Нижнего аула, вот уже три года работающий милиционером; и изредка наведывавшийся в Хохкау. Двух других Мурат видел впервые. Тимур явно был не самый главный среди них — и держался он позади, и поглядывал на сослуживцев заискивающе, готовый броситься выполнять любой их приказ. Старшим среди милиционеров был человек со шрамом, пересекавшим лоб и щеку. «Саблей задело», — решил Мурат: шашка выбила бы глаз напрочь. Тимур доложил ему, кивнув на Мурата:.

— Товарищ Коков, это он.

Коков, определив, что старший из братьев Умар, почтительно, но со знанием своего достойного положения поздоровался сперва с ним, а потом повернулся и к Мурату:

— Мы к тебе. По делу.

— Войдемте в дом, — предложил Мурат и крикнул Хаджумару: — Почему поводья не берешь?

— Некогда нам, — покачал головой Коков. — Задание получили — преследовать бандитов. К вам попутно заглянули.

— Говорили, что с бандой полковника Гоева уже покончили, — удивился Умар.

— С ним-то покончено, да остатки банды пробрались в ваше ущелье, — огорчился старший. — И кулачье голову подымает — убийства, диверсии, вредительство…

Вспомнили обо мне, — обрадовался Мурат. — Ну что же, опять сниму со стены винтовку и шашку. Он уже готов был сказать, что через пять минут выступит вместе с ними в погоню…

— Несознательный ты человек, Мурат, — неожиданно заявил Коков. — Можно сказать, сам напрашиваешься на арест.

Он говорил так, будто мог тут же на месте осудить горца, и только снисходительность к человеку, мало что смыслящему в политике и текущем моменте, заставляет его терять время на разговоры. Мурата не столько оскорбили его слова, сколько безразличный, неуважительный тон. Давно не навещавшее чувстве гнева заполнило его нутро.

— А что он такое натворил? — услышал он слова брата.

— Указ об изъятии у населения оружия зачитывали и у вас па сходе. А вот брат твой не сдал ни винтовку, ни пистолет, ни шашку. Так что неси, Мурат, все, что у тебя есть.

Мурат знал, что соседи из-за своих заборов и окон внимательно следят за тем, что происходит в его дворе, ведь по нынешним временам приезд милиции что-то да значит. Обида ли, гнев ли заставили его ответить жестко и непримиримо:

— А вы мне давали мое оружие?! — он недвусмысленно обошел милиционеров, встал между ними и входом в хадзар, положил руку на кинжал. — Хотите быть гостями — вот дверь в мои дом. Не желаете — уходите. Все равно оружие не отдам!..

Хаджумар, блеснув глазенками, присоединился к дяде, готовый по первому его слову броситься на пришельцев. Коков покосился на подростка, устало вздохнул. Шрам на его лице побагровел. Не один раз ему приходилось изымать оружие, и он знает, как горцы привязаны к нему. И этот не хочет понять, что не уйдут милиционеры, не изъяв оружия. Стремясь избежать насилия, Коков произнес мягко:

— Мурат, мы не подозреваем тебя в том, что ты можешь направить оружие против власти и народа. Нам известно со слов Тимура, что ты живешь тихой жизнью. Ну и занимайся своим хозяйством дальше. Зачем тебе оружие? Неровен час, нагрянут бандиты, и оно окажется у них. Так что лучше вручить его нам. Согласно Указу. Добровольно.

— И там, в Указе, сказано, что следует отнимать оружие, преподнесенное в подарок?

— Кх! — недоверчиво хмыкнул Коков. — Дарить может любой.

— А дяде Мурату — командиры! — звонко прокричал Хаджумар.

— Ты-то откуда знаешь про командиров? — оборвал его Коков; он пощелкал кнутом по голенищу сапог, предупредил: — Не испытывай наше терпение, Мурат. Ты ведешь себя так, будто с самим Чапаевым в атаку ходил.

— Не ссорься с властью, брат, — поспешил встать между ними Ум ар. — Покажи надписи. Увидят, от кого подарок, — может, успокоятся…