Испытание

Она, кажется, впервые посмотрела на него — озадаченно и удивленно и, замолчав, стала торопливо собирать клубни. Теперь Майрам стоял ниже ее и, когда она нагнулась, чтоб достать картофелину с верхней ступеньки, платье ее приподнялось, и глаза его ожгло молнией. Но он не сощурился, не отвернулся. И смотреть было сверх его сил, и невозможно было отвести взгляд от стройных ног, выше колен неожиданно пышных, так что темные капроновые чулки в тех местах, где нежная полоска прошлогоднего загара переходила в ослепительную молочную белизну, готовы были лопнуть.

Она не могла не почувствовать его кинжального взгляда, испуганно обернулась. Майрам не знал, что ей удалось прочесть на его лице, но она вдруг притихла. Так море, бушевавшее в течение долгих часов, вдруг замирает, втягивает в себя всю яростную энергию, и лишь легкая зыбь морщит его лицо поверхность. Опустив взгляд, она подошла к мешку, положила внутрь клубни и похлопала ладонью о ладонь. Этим жестом она не только стряхивала пыль. Он был предназначен ему. Им она сказала таксисту, мол, смотри, как мы уверены в себе и спокойны. И она убеждена, что он уловил смысл этого жеста именно так, как она хотела.

Завязав мешок, Майрам молча отстранил в сторону женщину, собиравшуюся вновь вцепиться ручонками в мешковину, и, присев, легко взвалил себе на плечи шестидесятикилограммовую тяжесть. Она шла следом, и спина его горделиво напряглась под ее пристальным — а как иначе она могла смотреть? — взглядом.

В машине она не осмелилась сесть рядом с таксистом, и сама же на себя вознегодовала, что открыла заднюю дверцу, и этим выдала ему свою неуверенность. Гордость ее была задета, ибо он не мог не понять ее поступка иначе, как именно робость. Ведя машину, Майрам косил взглядом в зеркальце и разглядывал ее. Ей было лет под тридцать. Глаза с грустинкой. Губы пухлые. Вся она была ладная, земная, только взгляд не от мира сего. Она сурово молчала, лишь изредка односложно бросала:

— Сюда… Направо…

Она не догадывалась, что он следит за нею. Но Майрам-то видел, что взгляд ее несколько раз останавливался на нем. Индивидуальные сады раскинулись у подножья горы. Домик, принадлежавший женщине, был такой же, как и у других садоводов: невысокий, аккуратненький, только раскрашен он был в два цвета: кирпичное основание — в синий, а деревянные стены — в желтый. На окнах — занавеси: сиреневые полоски вперемежку с красными. Майрам прислонил мешок к каменным ступенькам, ведущим в домик…

Деньги она оставила на переднем сиденье. Уже подъезжая к городу, он заметил в нише заднего окошка коричневую сумочку с большим круглым замком. Майрам круто завернул машину.

…Дверь в домик была приоткрыта. Майрам поднялся по ступенькам, машинально отсчитывая их: одна, вторая, третья, четвертая…

Она стояла к нему боком. Ее бедра выступали из трусиков. Золотая цепочка, нежно обвивая длинную шею, спускалась на лифчик, кулон укрылся в тайничке меж высоких, стреляющих в разные стороны грудей. Босые ноги примяли видавший виды коврик. В руках у нее были джинсы, которые она собиралась натянуть на себя… Она не удивилась. Спокойно и серьезно посмотрела на него. За его спиной дверь, слегка скрипнув, захлопнулась. Захлопнулась дверь — и ничто больше не связывало их с миром. Он шумел там, где-то далеко. Там осталось, все: семья, заботы, «Крошка», сомнения, нерешительность, законы, гаишники… А здесь были две души, два тела — и одно желание. Весь мир слился для них в этом шаге, что разделял их. И помешать Майраму сделать его уже никто и ничто не могло…

Сколько времени длилось неистовство, Майрам не мог определить. Вечность! Он ничего не видел, ничего не слышал. Эти мгновения никому не выбить из его памяти. Умрет, а они будут жить в нем. В окно глядело солнце, но он не ощущал. Его заслонило другое солнце, то, что пронзило, что жгло все существо, заставляло его пылать, лишало прошлого и будущего, что оставило в нем одно сиюминутное… Она лежала с открытыми глазами. Она была потрясена. Она никогда не испытывала ничего подобного. Догадывалась, что он существует, этот миг счастья, миг полета, ощущала его в своих несбывшихся снах, к нему стремилась всю жизнь, порой бывала на пороге его, ее обдавало дыхание удивительного ощущения полноты жизни… Но только в тот день оно посетило ее… Валентина впервые изменила мужу. Этого она могла и не говорить. Впервые, но в последний ли раз?

Глядя на нее, Майрам думал о мужьях, что глухи и слепы, что не знают своих жен. И женщины страдают, даже не ведая причины, отчего им эта жизнь опостылела. Да и как им быть счастливыми, когда кино, книги, телевидение, радио, живопись кричат о любви и страсти, а они ее не знают? Не испытали того, ради чего герои фильмов и романов идут на страдания и смерть? Дайте им счастье, — и насколько легче им будет переносить въедливые хлопоты, связанные с кухней, детьми, стиркой…

Неужто и он, Майрам, сможет быть спокоен и холоден при виде своей избранницы? И будет, не замечая золота, что лежит рядом — протяни руку и дотронешься, — искать его на стороне? Нет, нет! Он не будет таким. Слышишь, та, что станет его избранницей? Он не знает, кто ты и как будешь выглядеть, но твердо тебе обещает: не оставит тебя без ласки. У него, у Майрама, хватит страсти на всю жизнь!..

Рассказать Сергею о Валентине?.. Нет… Нет! Нет!!! Это не та любовь, о которой можно рассказывать… И как это Сергей посмел обратиться к нему с такой просьбой?! Неужели он думает, что Майраму не хочется чистой и верной любви?.. Гнев стал наполнять его. Чтоб не выдать себя, Майрам отвернулся от друга, но голос его прозвучал резко до грубости:

— Ничего я рассказывать не стану!

Сергей искоса глянул на Майрама, но не обиделся. Как он мог сердиться, когда к нему, открыто улыбаясь, приблизилось нежное создание, взяло его, своего избранника, под руку, прижалось к нему и неизвестно от чего засмеялось?

— Вчера мы с Сережей были в Дарьяле, — бросив на него лукавый взгляд, сообщила Зика. — Шикарно! Вы замечали, что торы похожи на людей? То свирепы, как шах персидский, то величественны, как швейцар ресторана, жизнерадостны и мудры, как Черкасов, нежны, как…

— Как ты! — выпалил Сергей, и неземная улыбка зашарила по его лицу.

Она счастливо засмеялась:

— Нет, серьезно, посмотришь на горы — и каждого своего знакомого увидишь… — оркестр заиграл, она торопливо повернулась к Сергею. — Пошли?

Они заскользили по паркету, позабыв о существовании мира и человечества. И хотя в словах Зики Майрам уловил нечто нарочитое, — он невольно позавидовал Сергею. И был не прочь оказаться на его месте, чтобы эти руки обвивали его плечи, а талия сжималась под его ладонями. Казалось, под звуки танца плыла сама любовь… Майрам поспешно отвернулся от них…

Он еще не признал ее, девушку в коричневом костюме, а внутри уже что-то оборвалось. Майрам присмотрелся. Да это же его пассажирка в чулках-сапогах на платформе и белом пальтишке, жертва гусака! На сей раз она была в туфлях на низком каблуке. Она что-то возбужденно говорила своему партнеру. При взгляде на него Майрам ожил! Ну и типа отыскала! Тощ, неуклюж в движениях… и лыс! Единственное, что заслуживало в нем внимания, был желтый клетчатый пиджак. Внутри Майрама застучали боевые тамтамы. Он был почти влюблен в этого неуклюжего дяденьку…

Майрам провел рукой по своей голове, проверяя, на месте ли шевелюра, дававшая ему такое преимущество перед этим гусаком. И когда оркестр умолк и танцоры стали расходиться по углам, он, не спуская глаз с незнакомки, чтоб не потерять ее в толпе, медленно пробирался к ней. Послышались звуки шейка. Майрам ринулся вперед, оттолкнул оказавшегося на его пути парня и, подтянутый, в модной одежде, оказался лицом к лицу с нею. Она слушала этого тощелысого, который с серьезной миной что-то ей упорно доказывал. Майрам не стал вслушиваться в его слова, он вообще не замечал его. Надо, чтобы она только посмотрела на Майрама. И он шагнул к ней, оттиснул в сторону ее партнера, теперь уже он не сомневался, — бывшего…