Испытание

Майрам закрыл глаза. В чаще деревьев успокаивающе щебетали птицы. Перед глазами возникла дорога — длинная, влекущая. Мимо гор, лесов, садов она вела все выше и выше, к самому небу. И прибежала к красивой незнакомке. Девушка стояла у дороги, и когда «Крошка» остановилась, она уселась рядом с Майрамом и ее глаза пронзили его…

И тут же новое видение. «Крошка» мчалась по дороге, догнала цепочку туристов. Девушка, шедшая замыкающей, оглянулась, — и Майрам увидел свою незнакомку…

«Крошка» затормозила у моста. Стоящая возле перил девушка оглянулась… Опять она, его незнакомка!

Навстречу «Крошке» выскочила регулировщица, приблизилась к ним… Она, незнакомка! Она положила на плечо Майрама руку…

Майрам открыл глаза. Валентина трясла его за плечо. Ему было неловко смотреть ей в глаза. Но она ничего не заметила, она тормошила его:

— Пора ехать… Меня могут хватиться…

* * *

Для второй пробы Савелий Сергеевич выбрал эпизод возвращения Мурата в Осетию. Почему этот, такой спокойный, вялый кусок сценария, когда можно было взять героический момент, такой, чтоб все смотрели, затаив дыхание? Но у режиссера был свой расчет, и после, когда Майрам добился его доверия, Конов ему признался, что хотел разглядеть Мурата уже умудренного тяжким скитальческим опытом. «Годы поиска счастья в разных уголках мира были для Мурата только прелюдией к главному в жизни. Важной, необходимой для становления его характера, но все-таки прелюдией», так считал Конов и поэтому избрал эпизод возвращения горца домой…

Доставив Михаила Герасимовича в город, Майрам возвратился в Куртатинское ущелье, в то место у развилки двух дорог, где из гряды гор выпирает скала с устремившейся в небо одинокой сосной, у которой по задумке постановщика состоится прощание Мурата с невестой. Отсюда он по узкой тропинке спустился в долину, откуда и начнется его путь в большой мир. Но это будет отснято позже, а теперь на тропинке возле камня сидел на траве постаревший Мурат и смотрел ввысь, на скалу и виднеющийся родной ему аул, по которому он соскучился за годы скитаний и в который хотел войти во всем блеске человека, посетившего заморские земли, и именно для этого он сделал минутный привал — чтоб привести в надлежащий вид свой заграничный ярко-клетчатый пиджак и полосатые брюки «дудочкой». На голове Мурата — черный котелок. Вадим, чьи приклеенные усики, подведенные брови да радостно сверкающие глаза придали его облику уловимое сходство с Муратом на фотографиях, торопливо вытащил из огромного фанерного чемодана с латинскими надписями на внутренней стороне пару черных, сверкающих под солнцем калош, напялил их на желтые с крупными пряжками штиблеты, хотя в них он в эту летнюю жару выглядел еще нелепее, — для верности провел рукавом пиджака по носкам калош, чтобы они отливали зеркалом, и подхватив в каждую руку по чемодану, направился к аулу. Между прочим, к аулу он приблизился за десять минут, но снимать его будут в другом ауле, который находится в полусотне километров отсюда, в совершенно ином ущелье — Даргавском, где Савелий Сергеевич присмотрел один «очаровательный дворик». Но знать об этом зрителю не положено, он будет убежден, что дворик, куда прибудет Мурат, находится в виднеющемся вдали ауле.

Майрам потрясенно смотрел на несуразно разодетую фигуру Вадима, обтянутые в полосатые штанины тонкие, казавшиеся кривыми ноги в огромных штиблетах и калошах, на приподнятые плечи пиджака, черный котелок, кокетливо взвившийся над вытянувшейся в торжественной горделивости головой, и слушал восторженный шепот Савелия Сергеевича:

— Так! Молодец! Иди, иди! Вперед! Тебя ведь ждет в ауле Таира! Любовь твоя! Тебя ждет с нетерпением отец! Не оглядывайся — ты весь в порыве! Но ты не забываешь, что возвращаешься победителем! Молодцом! Вот так! Точно! Прекрасно!

— Метраж! Метраж! — застонал Степан.

— Ничего! Ничего! Еще метров тридцать. Вперед, Мурат, к отцу, к невесте!.. Стоп! — Конов торжественно поглядел на киногруппу. — Чудо! Талант! Видали как? Отдохни, Вадим. Еще один дублик — и полный порядок! — и озабоченно склонился к Степану: — Как картинка?

Степан вместо ответа показал ему большой палец. Обливаясь потом в своем странном одеянии, Вадим приблизился к ним, бросил наземь чемоданы, стал нетерпеливо срывать калоши…

— Похож на родственника? — кивнув на актера, спросил Майрама Савелий Сергеевич. — На осетина смахивает?

Майрам неуверенно кивнул головой.

— Чего так кисло? — закричал режиссер. — Посмотри на лицо. Копия Мурата.

— Да, — согласился Майрам и замялся, — но…

— Что «но»? Что «но»? — пристал к нему Конов.

Майрам нерешительно молчал. Кто он такой, чтоб лезть в их дела? Они мастера кино. Их знает весь мир. Зачем им его слова? Что он может полезного сказать им? Еще на смех поднимут…

— Что тебе во мне не нравится? — спросил, скидывая котелок и пиджак, Вадим. — Вроде усы ничего получились, и выражение лица удалось схватить…

Удалось! Это верно. Но ты, Вадим, не Мурат. Совсем другим он был. Не таким домой возвратился. Они словно прочитали мысли Майрама. Враз оба — и Конов, и Вадим навалились на него:

— Что не так?

— Да говори же!

— Мурат был настоящий горец, — несмело произнес Майрам, — а горцы боятся выглядеть в глазах земляков смешными. А ты, Вадим, смешной…

— Это почему же? — возмутился он.

— Вот это, — показал таксист на пиджак, штаны, котелок, — делает тебя смешным.

— Но они в точном соответствии с модой того времени, — возразил Степан.

Может быть, это и было модно, может быть, все это и носили в то время, но Майрам готов был голову отдать на отсечение…

— Мурат никогда не оденет такое, — сказал он убежденно.

— Ну, ты за Мурата не решай, — отрезал Вадим. — Он вон где побывал: Маньчжурия, Япония, Мексика, Аляска, Калифорния… Все это привычкой стало.

— Нет, — упрямился Майрам, — не мог он такое на себя напялить. Посмотри, в городе тоже стало модно не стричься. Никого в парикмахерскую не затянешь. А старые горцы? Налысо бреются! Без шапки на улицу не выйдут… Такие они. Гордые!

— Тоже сравнил, — засмеялся Вадим. — Старцы тут друг перед другом выкаблучиваются, обычай держат…

— И Мурат в аул прибыл, — напомнил Майрам. — И он перед своими не захочет нелепым предстать!

— Чепуха! — отмахнулся Степан. — На экране это будет шикарно.

— Смешно! — вселился в Майрама бес протеста. — Старики плеваться начнут.

— Ну, мы не только для стариков фильм делаем, — рассердился Вадим. — И не лезь ты, таксист, со своим мнением…

— Нет, нет, пусть говорит, — вмешался Конов, завертел своей головой, переводя взгляд с Вадима на Майрама и обратно. — В этом что-то есть… Гордые они, эти кавказцы. И за пределами гор свои тосты произносят, чужое мало берут… Слышал? — Савелий Сергеевич резко повернулся к оператору, уплетавшему бутерброд с колбасой.

— Забавно, — с трудом промолвил Степан.

Конов засмеялся, не сводя с Майрама задумчивых глаз, протянул руку к сценарию. И понял таксист, что режиссер давно уже был согласен с ним, но выуживал из него мысли. Но будь Майрам повнимательней, он прочел бы в его взгляде и еще кое-что… Он ведь тогда уже задумал свое черное дело… Да не дошло это до Майрама…

… Они все-таки сделали еще один дубль. Опять Вадим напяливал калоши, опять спешил в аул, опять Степан стонал: — «Метраж!», а режиссер звонко звал Вадима поторопиться к отцу, к невесте…