Испытание

— В жизни не так много парадоксов, — покачал головой Вадим — Неправда! — неожиданно взвинтился режиссер. — Слепота! Глухота несчастная! Сказать так — значит, не видеть ничего вокруг. Жизнь полным полна парадоксов! Они на каждом шагу. Их уйма в биографии каждого человека. Пусть не столько, сколько было у Мурата, но тоже достаточно! Только надо видеть. ВИДЕТЬ, Вадимчик, ВИДЕТЬ! — Уставший от собственного крика, Савелий Сергеевич тяжело плюхнулся в кресло, утонув в нем, и очки его гневно сверлили красивое лицо Сабурова.

— Но кино не терпит парадоксов, — осмелился сказать Вадим.

— Опять неверно! Кино — это парадоксы! — закричал Савелий Сергеевич. — Фильм — это сплошная цепь парадоксов. И возникло кино тоже на парадоксальной основе, — он хмыкнул, — тени, движущиеся тени — вот что такое кино. А тень в народе всегда носила негативную окраску. Вспомни: это не человек, а тень его. Или: свет и тень… А мы оседлали ее, и с помощью тени создаем шедевры, пытаемся обмануть людей подобием правды жизни, завлечь их в сети своей надуманной истории. И заметь, Вадим; чем парадоксальней, необычней ситуация на экране — тем азартнее зритель следит за мелькающими перед его глазами тенями. Так было при возникновении кино, так происходит и сейчас!

— А реализм? — возмутился Вадим. — В этом же сила кино! Режиссер коршуном закружил вокруг актера, усевшегося с ногами на диван;

— Ты считаешь, что возражаешь мне этой репликой? Да? Ошибаешься! Твоя реплика прозвучала в поддержку моего тезиса. И я ярый реалист! И я создаю на экране жизнь, близкую действительности. Близкую! Фильм превратится в произведение искусства только тогда, когда ты подметишь самое существенное, самое острое, самое вещественное, — а оно проявляется в парадоксах. Вот тебе мой взгляд, моя теория. Не в тихом, маломеняющемся ритме движения жизни, а во взрывах — необычных, ярких, по-новому, неожиданно освещающих проблемы действительности, — наша сила. Жизнь по сути своей скучна в показе ее минута за минутой, час за часом, день за днем… Не забывай, что зрелищность также необходима кинофильму, как и мысль, образы… Если ты кинематографист, если ты верный служитель искусства, — тогда ты должен, обязан уловить этот парадокс в жизни и вытащить его на экран. И у тебя будет в картине и мысль, и образ, и зрелищность, и глубина познания действительности… Споря, они не заметили, как в номер вошел Майрам. При виде разгневанных, кричащих режиссера и актера, он замер, не осмеливаясь прервать их и задать вопрос, состоятся ли съемки. Непримиримо споря по поводу поступков героя будущего фильма, и Конов, и Сабуров для доказательств своей правоты стали цитировать корифеев кино и поочередно низвергали их с пьедестала…

— А вот… — Вадим назвал одного из видных режиссеров, — считает, что главное в кино — это…

— А кто он такой, чтоб вещать?! — не дал договорить актеру Савелий Сергеевич. — Что он такого сделал в кино, что я должен ему верить на слово?!

Они уходили в глубь теории, тащили себе на помощь эстетику, логику, философию, — и их спор продолжался добрые полчаса и в конце концов вылился в крик…

— Да ты просто не веришь в себя, в свою силу! — не выдержал Конов.

— Не в моих привычках халтурить и слепо идти на поводу у режиссера, каким бы именем он ни обладал, — оскорбился Вадим и лихорадочно стал собирать чемодан.

Майрам выскочил из номера. Прибежали Степан, ассистент оператора, нервно рванул на себя ручку двери Михаил Герасимович. Они бросились успокаивать Вадима, уговаривать его остаться, извинялись за режиссера. А Конов, стоя в углу комнаты, подбрасывая дровишки в огонь, яростно крича:

— Пусть убирается! Не нужен он! Ему играть только пижонов в комедийках! На большее не потянет! Не удерживайте его, тоните прочь!

Майрам решил было, что все кончено, Вадима они лишились. Но вдруг незаметно как-то все уладилось.

— …Давай начнем сначала, — безнадежно предложил Конов. Вадим вяло стал разгребать бумаги на столе:

— Где сценарий?

— Я его не трогал, — устало сказал режиссер.

— Вы его вырвали у меня из рук, — напомнил Вадим.

— Зачем он мне? — возмутился режиссер. — Я его наизусть знаю!

— Да вон же он, — показал рукой Вадим. — Вы его бросили на кровать, — он дотянулся до сценария и углубился в него.

Савелий Сергеевич тоскливо смотрел на его нахмуренный лоб, лотом перевел взгляд на Майрама.

— Заскучал, старина?

Тот пожал плечами: с ними заскучаешь. Теперь он зналг фильмы рождаются в криках, в вечных спорах. Через пять минут Конов и Сабуров как давние друзья опять листали сценарий и ощупью отыскивали путь к согласию, делая друг другу поблажки и уступки…

Маялась съемочная группа: не находили себе места актеры, ворчали художники, опасаясь сезона дождей, первый же из которых смоет краски с декораций, которые вышли на редкость «потрясные». Директор хватался за голову, подсчитывая потерянные без возврата дни и летящие в трубу деньги, а постановщик и исполнитель главной роли терзали друг друга, пытаясь, навязать свое видение и героя, и фильма в целом…

— И этот эпизод тоже кажется тебе необычным? — показала Вадиму на сценарий режиссер.

— Что-то в нем…

— А может, он непривычен тебе? — резко спросил Савелий Сергеевич.

— Но почему фильм должен начинаться с него? — оторвался от листков Сабуров. — Найти бы такое, что сразу обрисует Мурата героическим человеком!

— Было и такое, — вздохнул Конов. — Один вариант начинался с его отчаянного поступка. Факт не выдуман — взят из его жизни, — предупредил Савелий Сергеевич, продолжая давний спор и отведя тяжелый взгляд в окно, начал рассказывать: — Мурату было четырнадцать лет, когда это случилось…

— Помнишь, Миша, эпизод с абреками? — спросил режиссер. Михаила Герасимовича.

— Читал, — ответил директор и забеспокоился: — Но его нет в утвержденном сценарии…

— Ты опять за свое! — нахмурился режиссер. — Нет и не будет. Просто Вадиму хочу поведать о нем…

Рассказывал он вначале нехотя, вяло выговаривая слова, на потом воодушевился, стал показывать в лицах реакцию каждого участника эпизода из далекого детства Мурата, когда абреки, напав на возвращавшихся с сенокоса горцев, хотели отнять их коней, но четырнадцатилетний Мурат с топором в руках отстоял: свою лошадь…

— Вот что надо! — воскликнул Вадим. — Есть начало фильма! Абреки, кони, погоня, выстрелы, грозный блеск кинжала…

Савелий Сергеевич отрицательно покачал головой.

— Нет!

— А почему? — горячо возразил Сабуров. — Сразу заразит зрителя. Ты создашь настоящий наш советский вестерн.

— Не то! — жестко оборвал его Конов. — С таким началом мы поплывем по поверхности, а главный пласт фильма — возмужание героя, рост его самосознания останется в тени. Начальный эпизод с абреками раскроет тебя зрителям как героя, и дальше они будут требовать от нас новых подвигов. И чтоб каждый последующий был громче и отчаяннее предыдущего. А фильм не об этом. И я с ходу хочу заявить зрителю: вестерна не ждите. Фильм серьезный… Его надо начать неторопливо, чуть ли не идиллией, с тем, чтобы с каждой частью он набирал силу, ритм его усиливался и, наконец, достиг кульминации. И все это должно прийти не через стрельбу и погони, а через внутреннюю борьбу Мурата с самим собой. Поэтому я и бьюсь столько времени с тобой, Вадим, поэтому и умоляю тебя — вникни в образ. Не игры я жду от тебя, а жизни, полного перевоплощения.

Савелий Сергеевич нервно забарабанил пальцами по столу.

— Иногда меня так и подмывает сделать чистый вестерн, — признался он. — Есть же материал в сценарии! И зритель будет ахать. А вот не могу… Стыдно становится. Не перед собой — себя можно обмануть, стыдно перед ним…

— Перед кем? — удивился Михаил Герасимович.

— Перед Муратом, — серьезно посмотрел на них Савелий Сергеевич, — Перед ним, друзья, перед ним, Муратом… Продолжим, — он посмотрел в сценарий и опять поднял голову. — Когда я, выходец из деревни, впервые оказался в городе, я испугался. Отгадайте, чем он нагнал на меня страх?