Испытание

— Для веры заключение специалиста требуется, — сказал Татари.

— А я и так верю! — решительно заявил Мурат. — Верю — побежит вода! — И обратился к Байтову: — Деньги попрошу у Михаила Ивановича…

— У кого? — переспросил, не поверив, Дзандар.

— У товарища Калинина, — пояснил, недовольно покачав головой, Татари.

— К нему зайду, — вскочил с места нарком. — Он тоже пастушил, он поймет нас, чабанов! Добуду тебе денег, Дзандар! Добуду! И у нас будет свой маленький ГОЭЛРО!..

…Прием продолжался четвертый час. Старик-горец в осетинской широкополой войлочной шапке в сердцах стукнул палкой о пол:

— Долго! — гортанно произнес он: — Зачем длинный разговор?

— Видать, документов нету, — торопливо произнес неказистый, скуластый старичок, по внешности из мастеровых — был он в синем комбинезоне, в сапогах в гармошку, из кармана торчала кепка. — А у меня вот — все заготовлено! — лихорадочно, успокаивая самого себя, он показал всему миру кипу бумаг и бодро заявил: — Суну их ему, и пусть без лишних слов ставит меня на пенсию.

— … Многие, многие лета я работал, — бубнил посетитель в кабинете. — И при царе, и после революции. Туто все приписано, — он пододвинул по гладкой поверхности стола документ к наркому. — Про то, как с малолетства батрачил, есть. Про то, как нанимался к бельгийцам, что в Садоне шахты рыли, есть. И про то, как двадцать шесть годиков в вагоноремонтных мастерских вкалывал, тоже есть. На каждой печать, подпись, — тыкал пальцем в справки посетитель. — Видишь?

Нарком никак не реагировал на документы, которые старик упорно подсовывал ему. Не то, чтобы взять их в руки, — он их не удостоил взгляда. Нельзя оказать, чтоб он не доверял бумагам, — он их скорее презирал. И безгранично верил своему зрению и проницательности, будучи убежденным, что может определить, чего стоит находящийся перед ним человек. Наконец, нарком встрепенулся, пренебрежительно отмахнулся от документов:

— А-а, это бумажки. Мертвые! А мы с тобой люди. Живые! — и он порывисто наклонился к старику, суровым, ничего хорошего не предвещавшим шепотком охладил его пыл: — Хочу поговорить! — Мурат выдержал паузу до тех пор, пока она не отозвалась в ушах посетителя звенящей тишиной, резко спросил: — Пенсию дать тебе? А за ЧТО?

— За что? — у старика растерянно задергалось веко. — Время подошло. Мне уже шестьдесят стукнуло.

— Нет, ты скажи, что ты такое сделал, отчего страна должна о тебе заботиться? Что? — Мурат настырно наседал на оторопевшего посетителя. — Почему Советская власть должна кормить тебя, лечить, обхаживать? Какой ты подвиг совершил? Сколько врагов убил?

— Петру Воинову пенсию дали, — вспомнил немаловажный факт старик. — А какой он герой? От земли не видать.

— На себя смотри! — обрезал нарком и опять перешел на шепот: — Сядут вокруг тебя внуки, спросят, что сделал в жизни, чем гордишься. Что скажешь им? О каком подвиге вспомнишь?

— Все бочком у меня складывалось, — потерянно согласился старик. — Случая не было показать геройство. Я ж в том не виноват.

— Виноват! — возразил Мурат. — Человек должен совершать подвиги. Хотя бы один за целую жизнь. Так должно быть! Иначе зачем он живет? — изумился он, доконав этим доводом стари ка. — А ты? Жил сам по себе. Работал — для себя. Женился — для себя. Детей делал — для себя. А кроме этого что делал? Для народа? В подполье был? Против царя лозунги кричал? Тебя жандармы брали под конвой? Ты белых шашкой рубил? Если — да, то вот, бери все. Свое отдам! Другом мне будешь, кунаком! Но ты не говоришь: да, потому что не такой ты. Пото му что ничего геройского не сделал.

Мурат вскочил со стула, быстрыми шагами обогнул стол, положил руки на плечи старика, заглянул ему в лицо:

— Я нарком, да? Мне народ доверил деньги, сказал: «У страны мало средств. Война много разрушений принесла. Что есть — расходуй бережно!» А я должен пенсии давать. За что? Вот тебе — за ЧТО? Сочувствовать тебе — можем. А деньги давать… Почему страна должна быть такой щедрой? — Нарком с надеждой спросил: — Теперь понял, что стыдно тебе у народа пенсию просить?

— Понял, — пригорюнившись, произнес посетитель. — Не повезло мне… Всю жизнь одно знал: работу да работу.

— Глаша! — закричал нарком и, когда в кабинет вошла секретарша, кивнул ей на посетителя и торжественно, точно продолжая давний спор, заявил: — Ему стыдно. Он от пенсии отказывается. Добровольно!

Когда дородный мужчина в пенсне и с галстуком-бабочкой, опережая очередь, нырнул в дверь, из кабинета послышался крик — яростный, непримиримый. Нарком метал громы и молнии:

— Не годится так! Не могу так! Денег на больницы не хвастает! На школы не хватает! На мосты не хватает! На электро станцию — НЕТ! А пенсию даем буржуям! Нет! — показал он кулак чужаку. — И нет!

Стоя возле непомерно большой скульптуры вздыбившегося коня с отбитым копытом, Глаша, старательно не замечая негодующего взгляда дородного посетителя, терпеливо ждала, пока Мурат выговорится. Потом беспристрастно сказала: — У этого гражданина все документы в порядке.

— У таких справки всегда есть! — вскипел Мурат. — Сделать такой в жизни ничего не сделает, а бумажку прихватит! Пусть мне начальство голову рубит, а я не дам ему пенсии. Так и знай: не дам! — и вдруг коротко, едва слышно, почти без зла и ненависти произнес: — Уходи…

И дородный мужчина испугался. Только сейчас. Этот тихий, почти дружеский голос пронзил его страхом, и он торопливо выскочил из кабинета.

Нарком поднял глаза на Глашу. Она посмотрела на него с укором. И нарком, наконец, сдался:

— Позови того старика, что всю жизнь знал одно — работу…

Глаша не удивилась. С привычной неторопливостью распахнула массивную дверь, отыскав глазами старика, кивком головы подозвала его.

— Звал, будто? — озадаченный молчанием наркома, старик в растерянности оглянулся на секретаршу.

— Звал, — согласился нарком и, избегая взгляда Глаши, примирительно произнес: — У каждого человека наступает день, когда он назад оглядывается. О том, что бывает такой день, надо знать. Тебе. Мне. Всем! Твои дети должны знать об этом и твои внуки! Будут знать — станут заранее думать, как жить, чтоб было, что ответить совести. А не молчать, как ты! — Вдруг озорная улыбка осветила его лицо, ион, лукаво поглядел на старика, сказал: — Бери его бумаги, Глаша, давай пенсию. Советская власть о старости заботится. Умереть с голоду не дадим никому!