Истины нет
Шрифт:
— Но…
— Там, за дверью я оставил друга, и, возможно, сейчас, прямо в эту секунду он умирает, — багровые глаза на змеином лице смотрели в упор и не принимали возражений. — Начинай. Да так, чтобы все двуногие Мира захотели тебя.
Амарис кивнула и, накинув шкуру, прильнула к зверовщику. Кйорт же развернулся и стрелой подлетел к двери. Схватил теплую куртку, толстые рукавицы, надел унты мехом наружу и привязал к ним кошки. Позади слышался нежный шепот и легкий звук поцелуев. Ходящий, не оборачиваясь, взял со стены большую оленью шкуру и вышел из хижины.
Хигло на этот раз голову не поднял, лишь открыл глаза и посмотрел на хозяина. Они были бездонные, но пустые, обрамленные белой наледью.
— Что ж ты, дружище, борись. Уже почти все хорошо, — шептал йерро, словно конь мог его услышать и понять.
Он с неимоверным усилием приподнял скакуна с одной стороны и, как смог, подсунул под него оленью шкуру.
— Я знаю, знаю. Идти ты не можешь, — ходящий покрепче взялся одной рукой
Мышцы Кйорта вздулись буграми. В глазах потемнело от резкого недостатка кислорода. Два сердца отчаянно молотили по ребрам. Суставы ломило от напряжения и усталости. Только сейчас он осознал, как на самом деле он смертельно устал и что стоит ему сейчас оступиться, поскользнуться, упасть, и он не поднимется. Не сможет. И Хигло заскользил по снегу, как на санях. Мягкими рывками. Двадцать шагов. Всего двадцать шагов, чтобы добраться до стойла. Как же предусмотрительно, что в этом богом забытом месте кто-то создал подобную перевалочную станцию. Кйорт вдруг зло улыбнулся. «Что уж говорить. Дальновидно», — выглянула из уголка сознания мысль и, покивав, загадочно и медленно скрылась. Ходящий почувствовал, как что-то липкое и горячее растекается под одеждой. Пот или разошлись швы? Но сил на поиск ответа не было. Глаза видели лишь одну цель, которая маленьким пятнышком среди полнейшей тьмы скакала впереди. Опускаясь через каждый шаг на колено, чтобы отдышаться, Кйорт, хрипло дыша, тащил Хигло. Пар изо рта тут же оседал на воротнике куртки, лице и волосах морозными узорами. А снова проступившая из ран на лице кровь, густая, как мед, превращалась в наледь. «Двадцать шагов, каких-то двадцать шагов. Неужели я не смогу? — мысли суетливо метались, как бьющийся в окно мотылек. — Смогу. Должен. Вот так. Шаг. Еще шаг. Совсем чуть-чуть осталось».
Рука уперлась в дверь. Ходящий, держась за нее, выпрямился. Навалился плечом, но та не поддалась. «Ch`agg», — мысленно выругался он, нащупав засов.
Деревянный брус примерз к скобам и поддался лишь с третьей попытки. Наконец двустворчатая дверь распахнулась, и оттуда потянуло теплом: пристроенный к одной из стен дома, загон также обогревался, пусть и в меньшей степени.
— Atqе, soallie, — пробормотал ходящий, — ise nurt githei[2].
Кйорт, превозмогая усталость и боль во всем теле, хватая посеревшими губами глотки воздуха, затащил Хигло внутрь. Вероятность оставить раны и царапины на шкуре коня его сейчас не беспокоила: это, в отличие от смерти, излечимо. Еще он был уверен, что холод его друг также перенес относительно легко, но вот с чудовищной усталостью и потерей желания жить мог не справиться. Одному богу и самому зверовщику известно, как он смог привести Хигло под двери хижины, но ясно одно: скакун по своей воле не смог бы подняться. Эдали заставил его. Ходящий закрыл двери стойла и опустился на колени рядом с конем. Тот порывисто дышал. Его дыхание напоминало тихий, натужный сип. Йерро, не желая мучиться с разбухшими и задубевшими ремнями упряжи, разрезал их ножом. Затем стянул седло вместе с попоной в сторону. Уздечка, также изрезанная, отлетела в сторону. Затем он снял со стены пару меховых чепраков. Одним как можно тщательнее вытер Хигло, а затем укрыл вторым. Конь тихонько фыркнул. Кйорт опустился на пол, уложил голову друга себе на колени и, поглаживая его щеку, хмуро посмотрел прямо перед собой.
Он знал, что такое спалить коня: много лет назад, незнакомый с этим животным, он погубил нескольких, пока один старый конюх не просветил его. Кйорт еще там, среди льдов и метели, понял, что конь умирает. Что если заставить его идти дальше, он сгорит и все равно умрет. Только не во сне, тихо и спокойно, отдав жизнь морозу, а в страшных мучениях, от крови, хлынувшей в легкие. Бешеная ярость загорелась в глазах ходящего: «Если ты, эдали, заставишь меня сделать то, что я не смог сделать тогда, на вершине, позволив Хигло умереть спокойно, я клянусь Ор-Нагатом, что вытащу тебя голого на снег и брошу там». И тут он понял, что больше не слышит противного, царапающего душу и выковыривающего слезу сипа. Хигло задышал ровно и спокойно. Тихий-тихий вдох. Медленный, спокойный выдох. Кйорт снял рукавицу и провел рукой по храпу коня. Ни слизи, ни мокроты. Хигло спал, что в простонародье называется, «без задних ног». Как жеребенок около матери, не боясь внезапного нападения хищника. И если коню в обычных условиях надо часа два-три, чтобы полностью выспаться, то тут придется следить, чтобы сон на боку длился не больше пяти-шести часов, иначе животное может погибнуть. Но главное, дыхание и глубокий спокойный сон говорили, что каким-то чудом зверовщик смог не спалить коня. Почему он рисковал собой ради Хигло, Кйорт собирался узнать, когда эдали придет в себя, то есть, как он думал, через сутки.
Он тихонько переложил голову коня на настил, поднялся. Сейчас его другу уже ничего не угрожало: тут было достаточно тепло и спокойно. Воды он натопит из свежевыпавшего снега — ведь лошади, да еще в таком состоянии, нужна хорошая, чистая вода, — а ясли полны заготовленного корма. Конечно, сухой корм, предназначенный для яков, не так хорош для коня, но если
смешать его с зерном, то вполне сгодится. Ходящий взял два больших деревянных ведра и вышел наружу. Метель все еще лютовала и, обрадованная новой жертве, с голодной яростью набросилась на нее. Кйорт двинулся вдоль стены, набрал в ведра снега и зашел в дом.Внутри было тихо. Мерцали свечи, да огонь в печи из последних сил цеплялся за последнее полено. Ходящий поставил ведра рядом с дверью у стены, снял кошки и, оставляя после себя лужи тающего снега, подошел к постели. Амарис спала, уткнувшись носом в плечо Арлазара. Кожа зверовщика уже обретала здоровый цвет. Ходящий коснулся пальцами лба эдали: жара не было.
— Atqe, — прошептал он, укрыл обнаженную спину Амарис шкурой и отошел.
Он сделал все, что от него зависело. Хотелось есть и спать. Но Кйорт лишь выпил травяного отвара и припугнул голод ложкой мясного варева. Укладываться спать он не собирался: боялся, что измотанный организм не позволит ему проснуться и Хигло проспит дольше необходимого, что окажется для коня губительным. Ходящий снял одежду: белая грубая рубаха со спины оказалась бурой. Все-таки швы не выдержали. Кйорт оторвал от рубахи кусок ткани и осторожно потянулся им к ране не спине. Приложил. Тряпица тотчас пропиталась кровью.
— Ch`agg, — снова ругнулся ходящий.
Он порылся в сундуках и нашел целый рулон мягкой ткани, явно предназначенной для бинтов. Ножом нарезал полос и соорудил большой тампон. Как получилось, приложил его к ране, крутясь на месте и заглядывая за спину поочередно через левое и правое плечо. Закрепил полосами ткани, обвязавшись ими поперек, и надел новую найденную рубаху. Она оказалась слишком велика и висела на нем, как нижняя сорочка на дивчине в купальне. Кйорт не обратил на это никакого внимания. Собрал испачканные тряпки, вытер ими капли крови с пола и стола, свернул узлом и отправил в печь, посмотрев, как огонь осторожно подобрался к ним, словно обнюхивая, и вдруг сразу накинулся на новую добычу. Ходящий добавил еще одно полено. Затем подошел к столу и взял с него черные ножны. Вытащил аарк. Тот встрепенулся и растопырил когтистую гарду.
— Ну-ну, — прошептал Кйорт.
Кость медленно перелилась в черный шип, а затем сразу в блестящее широкое лезвие. Потом, дрогнув, снова в кость.
— Надо осмотреться.
Йерро поводил мечом по воздуху. Из ниоткуда к нему потянулись серебристые ленточки, слились в одно целое у самого лезвия и затрепетали, поглощаемые широкими порами на клинке.
— Now atqe[3], — одними губами сказал ходящий.
Аарк неслышно ответил: «Eite[4]». Кйорт вернул его в ножны и приставил их к стене у входа. Из нижней части ножен выползли черные корни и впились в дощатый пол. Панцирь покрылся сотней мельчайших дырочек, и из них потянулись нити Нейтрали. Стрельнули в стороны, как иглы дикобраза, и тотчас стали невидимыми: аарк осматривал окрестности. Но не в Мире Немолчания, а со стороны Нейтрали. Его сейчас не беспокоили живые, он опасался других, куда более опасных существ. Кйорт был уверен, что они еще придут. Так всегда случается, когда План распадается. К добыче всегда сползаются паразиты и слетается сонм падальщиков. Так будет и сейчас. Только мертвечина не гниющий в земле олень или барсук, а целый План. И паразиты с падальщиками не черви и не птицы. Буря наверняка погубила множество живых существ поблизости. И они станут пустулами. А за ними, конечно, последуют плющ и бреши. А в бреши снова хлынут иномирные существа. Хорошо, когда плющ прорастает быстро. Он связывает бреши на время. Но если нет…
Нейтраль способна врачевать сама себя, но это как с человеческим телом: с какими-то болезнями и ранами оно способно справиться самостоятельно, для каких-то необходимы швы, лекарства, притирки, припарки, молитвы, а какие-то не излечить. И зараза, постигшая Немолчание, была из последних. Как бубонная чума, как черная оспа, как гангрена. И лучшим лекарем для нее был могильщик — Эллоаро. Теперь же вместо него придут другие. Санитары Нейтрали. Только если после Эллоаро они бы поедали останки, то сейчас накинутся на беспомощное, но все еще живое тело. Это будет агония. Ужасная. Полная кровавой пены, страданий, конвульсий и слез.
Кйорт отогнал тяжелые мысли. Время все еще было. Этот процесс небыстрый. И, скорее всего, для такого Плана, как Немолчание, понадобится несколько местных лет. Время убраться отсюда еще есть. Только не в одиночку. Если уходить, то с отцом. Он не заслужил такой смерти. Он достоин переродиться.
Ходящий посмотрел на спящих. Сначала его взгляд ничего не выражал, а затем глаза по-змеиному сощурились. В них блеснула багровая тень подозрения и внезапной догадки. Кйорт подошел к постели и тихонько поднял медвежью шкуру. Смуглые тела заблестели в желтом огне свечей. Ходящий присел на корточки и, держа подсвечник поближе, стал внимательно разглядывать татуировки на телах Амарис и Арлазара. В глазах его заблестела сталь, и холодная улыбка искривила тонкие губы. Даже страшные шрамы не смогли скрыть торжествующее выражение на аристократическом лице. Он аккуратно накрыл спящих шкурой и поднялся. Саркастически улыбаясь, он вернулся за стол и налил себе уже остывшего чая. Залпом выпил. Первой мыслью было тут же получить ответы на появившиеся вопросы, но он передумал, ведь теперь он знает, и этого пока достаточно.