Итоги № 23 (2012)
Шрифт:
— Как вы стали личником Брежнева?
— Мы сопровождали брежневский пул, и тогдашний директор ТАСС Леонид Митрофанович Замятин мне говорил: «Я создам тандем Мусаэльян — Песов, хочешь ты этого или не хочешь». Я же все время упрямился, поскольку в АПН у меня были потрясающие условия работы. Однажды он вызвал меня к себе, говорит: «Все, завтра вылетаешь с нами в Канаду. Ты уже работник ТАСС. Тут же позвонил шефу главной редакции фотохроники Льву Портеру: «Завтра придет Песов, оформляй его к себе». Я на всю жизнь запомнил этот день.
— Вы снимали первую встречу Джеральда Форда с Брежневым во Владивостоке. Что особо запомнилось?
— Волчья шуба, которую Форд привез Брежневу, и волчья шапка, которую ему подарил Леонид Ильич. Наверное,
— Говорят, дипломатия в основном строится на личных симпатиях-антипатиях ее творцов. Не приметили, с кем у Брежнева сложились самые теплые отношения?
— С Героем Советского Союза генсеком ЦК СЕПГ Эрихом Хонеккером. Помните их знаменитые поцелуи взасос?
— Как делили производственную поляну с Мусаэльяном?
— Я снимал на цвет, Володя — на ч/б, так Замятин решил. Хроника вся была черно-белая, а у меня на цвет хорошо получалось. Правда, из-за этого самого цвета меня однажды чуть не уволили с работы. Я снимал Андропова, а у него очень близко были расположены сосуды на лице, оттого нос казался красным. На одном из кадров этот недостаток был особенно заметен, и Юрий Владимирович это отметил. Некий ретивый помощник решил выслужиться — тут же, выйдя из кабинета, позвонил Портеру и потребовал меня уволить.
Мы возвращаемся из Кремля со съемки, мне перезванивает главный редактор, говорит: «Завтра можешь не выходить на работу, ты уволен». Я в свою очередь звоню в приемную Андропова, чтобы предупредить, что завтра меня на съемке не будет, и объясняю почему. Мне говорят: «Не обращай внимания и приходи».
Юрий Владимирович был спокойным и интеллигентным человеком. Но просто терпеть не мог сниматься. Кстати, я был единственным, кому довелось запечатлеть его в рабочем кабинете на Лубянке. Это фото было сделано, когда его избрали секретарем ЦК КПСС и понадобился официальный портрет.
— Одна из самых известных ваших работ — мистер Нет Андрей Громыко.
— Поймать его жест, когда Андрей Андреевич сказал свое знаменитое нет, было действительно тяжко. Громыко обычно фотографировался в позе оловянного солдатика: стойка «смирно», руки по швам. Главный принцип: лучше сразу скажу свое нет, а потом десять раз все обдумаю, чем скажу да и не сделаю.
— В отличие от своего преемника...
— Действительно, есть с кем сравнивать. Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе был администратором, партийцем, а не дипломатом, но при нем работала плеяда потрясающих послов: Юлий Квицинский, Олег Трояновский, Анатолий Добрынин... Эдуарда Амвросиевича я знал давно — с тех времен, когда он был секретарем ЦК КП Грузии. Он очень умный и потрясающе хитрый человек. Не так давно я встретился с ним в Тбилиси, он мне говорит: мол, жив еще, ну и хитрый ты! А я ему: «Мне было у кого учиться, Эдуард Амвросиевич». При этом он был честен, некоррумпирован.
Одна из самых запомнившихся поездок с Шеварднадзе — в Афганистан, на вывод российских войск. В Кабуле мы провели сутки. Остановились в небольшом частном доме, который снимали наши дипломаты. Нужно было ехать на аэродром, но это было невозможно, поскольку кругом стояла кромешная тьма и постоянно стреляли. К тому же там была очень тяжелая посадочная полоса, и самолет, который за нами прислали, при посадке сломал шасси. Пока ждали другой самолет, поехали в гости к президенту Наджибулле в его резиденцию. Угощал он скромно: чай и фисташки. Вышла его жена, дети прибежали. Шеварднадзе подозвал самую маленькую дочку, посадил на коленки. Другие девочки были постарше, и председатель КГБ СССР Крючков постеснялся пристраивать кого-то из них на коленки,
просто усадил рядышком в кресло. Третья девочка встала рядом с красавицей матерью. Так я их и снял, но фотография нигде не публиковалась.Что стало с Наджибуллой после прихода талибов к власти в Афганистане, всем хорошо известно. Он был очень преданным нам человеком. Если и обижался за вывод войск, если и опасался за свою жизнь, то не подавал виду. Восточные народы — это особая стать, отличная от европейской.
— С Андреем Козыревым сработались?
— Козырев — тяжелый человек, единственный министр, с которым у меня не сложились отношения. Пожалуй, одно из немногих ярких впечатлений о нем со знаком плюс — то, что он в загранпоездки брал художников, устраивал вернисажи в посольствах. В общем, Андрей Владимирович имел пристрастие к искусству.
По большому счету МИД ожил после того, как там появился Примаков. Евгения Максимовича я знаю более полувека: мы родом из одного города, росли на одной улице. Правда, его компания была постарше нашей. Но мы поддерживали отношения с Примаковым, когда я приезжал в Москву и Каир, где он много лет проработал корреспондентом. Он замечательный, ради своих друзей готов на все, и даже ради меня. Скажем, был такой случай. Я — инсулинозависимый человек и однажды, перед вылетом из Москвы в Нью-Йорк, забыл шприц дома. Без него я больше пяти часов не могу, а лететь десять. Оставался час до отлета, Николай Иванович Нефедов, наш хозяйственник, отправил водителя ко мне домой. Пятнадцать минут до отлета — машины нет. Приходит Евгений Максимович, спрашивает, что случилось. Я мнусь, говорю, вот такое дело, я, наверное, не полечу. Он мне: «Хорошо, на десять минут задерживаемся, больше не могу». Машина появилась на летном поле, когда уже убрали трап и самолет тронулся. Водитель его нагнал и на ходу забросил мне мою сумочку со шприцами. Самолет взлетел. Поворачиваюсь — стоит Евгений Максимович, хлопает меня по спине, говорит: «Все в порядке, успокойся». Кто бы еще это сделал? И таких случаев с его друзьями было много. Вообще если что-то в жизни случалось, то самый верный совет давал именно Евгений Максимович — и по жизни, и по работе.
...Билл Клинтон принял его на своей половине в Белом доме, когда сломал ногу. Я был свидетелем этой встречи, запечатлел ее на пленке. Всего же в Розовой гостиной Белого дома я был несколько раз: помимо Клинтона снимал там и Никсона, и Форда, и Картера, и Бушей — старшего и младшего.
Мадлен Олбрайт очень уважала Примакова. К слову, в первый же ее приезд он устроил прием у себя дома. Олбрайт вообще была расположена к россиянам — видно, чешские корни давали о себе знать. Она и со мной была очень дружелюбна. Не так давно через посольство обратилась ко мне с просьбой разрешить опубликовать в ее книге три моих фотографии. У нас такую порядочность редко встретишь.
— Вы были на борту во время разговора Примакова с Гором перед знаменитым разворотом над Атлантикой?
— Мы стояли на дозаправке в Шенноне. В телефонном разговоре Гор сообщил Примакову, что будут бомбить Югославию. Примаков решил: визит отменяется, летим обратно. Внешне — никаких эмоций. Он всегда все держал внутри и не боялся ответственных решений. Например, летал к Саддаму Хусейну в драматическое для Ирака время. В это время министр Шеварднадзе находился с визитом в Нью-Йорке, и я был с ним. Он страшно возмущался тем, что спецпредставитель президента без его ведома отправился договариваться с Хусейном.
— Саддама вам довелось снимать?
— Разумеется. Скажем, с Примаковым я был у него в Басре. Вообще-то я его давно знал, как и Слободана Милошевича. Кстати, мой последний кадр с Милошевичем — уже из закрытой Югославии.
— В премьеры Примаков пошел с легким сердцем?
— С удовольствием. Но ему не дали там развернуться. И просто съели. Однако мрачным его никогда нельзя было увидеть. Он вообще очень мужественный человек. Перенес много операций, но генетически очень крепкий, до сих пор прекрасный пловец. И по сей день к нему все относятся уважительно, особенно в МИДе. Игорь Иванов — его креатура. Примечательно, что президент подписал указ о назначении Иванова министром моментально, в день ухода Евгения Максимовича с этого поста.