Итоги № 24 (2012)

— Наверное, интересные встречи случались и в свободное от работы время?

— Со мной вместе в американской редакции работал мой близкий друг Виктор Ерохин, сын знаменитого пианиста-концертмейстера Московской государственной филармонии. Как-то раз Виктор приболел, я позвонил ему узнать, как самочувствие, и вдруг он пригласил меня домой. Дал адрес — улица Грановского, 2. Выхожу из метро, иду к дому и вижу что-то странное — двое мужчин у подъезда стоят в гражданской одежде, но с явной военной выправкой. Сразу видно, кагэбэшники. Ну, мне все равно, захожу в подъезд, поднимаюсь, звоню, в этот момент дверь напротив открывается и из нее высовывается женская голова и смотрит на меня. Гляжу — а это Екатерина Фурцева! Тут и Виктор дверь открыл, давай, говорит, заходи. Его жена Элла тоже у нас работала — в индийской редакции. Но я про ее неслужебную жизнь вообще ничего не знал. Прохожу, Виктор приглашает в комнату, говорит: «Джордж, познакомься, это Эллин папа — Георгий Константинович Жуков». Я думаю: ничего себе, куда попал! Познакомились, и так вышло, что потом еще несколько раз с Жуковым встречались, даже в бильярд на даче у него играли. А однажды и коньяк вместе пили. Дело было так. Как-то перед Первомаем мы с женой Галей пошли к Виктору и Элле в гости. Виктору надо было в тот вечер в редакцию — он дежурил, я решил пойти с ним, прогуляться. Времени — часов семь вечера, еще светло. Вышли из дома, идем, разговариваем по-английски. И тут нам дорогу перекрывает компания молодых ребят, гулявших на свадьбе. Начали они нас матом поливать, завязалась драка. Мы с Витей спина к спине, как могли, отбивались, но их было человек восемь. В общем, помяли нас изрядно: у меня фингал под глазом, нос разбит. Все в крови, грязные, возвращаемся к Виктору домой. Звоним в дверь, Жуков выходит: «Что случилось?!» Рассказали ему все. Вызвал свою машину, и нас с Виктором повезли в госпиталь Бурденко. У приятеля моего выявили сотрясение мозга и оставили лечиться в стационаре. А меня отвезли обратно на Грановского, где и оставили ночевать. Утром 1 мая проснулся, Жуков зовет: «Гриша, иди, завтракать будем». В маленькой комнате его жена Александра Диевна накрыла на стол, и вот мы с маршалом завтракаем вдвоем. Спрашивает: «Что будешь пить — водку, коньяк?» Говорю: «Что вы будете, то и я». Налил он коньяку и завелся: «Вы что, не могли вчера отбиться?» Я — оправдываться. Ну, ладно, говорит, устроим все, давай выпьем. Телевизор включили. А там первомайская демонстрация. На мавзолее — Хрущев, члены Политбюро. Я понимаю, что Жуков-то как никто другой должен был стоять среди них, смотрю на него. Он ни слова не сказал, а я и не спрашивал. Выпили мы с ним почти полностью бутылку коньяка, закусили. Отпустил меня Жуков со словами: «Ну ладно, Гриш, больше чтобы такого с вами не было!» Благодаря Виктору и Элле была в моей жизни и еще одна удивительная встреча. Они дружили с Ниной Буденной — дочерью Семена Михайловича. За Ниной в свое время ухаживал Михаил Державин, известный сегодня актер. Как-то раз мы собрались, и Ширвиндт с Державиным с наших слов сделали репризу, как работают переводчики. Чепуха, конечно, но получилось очень смешно. Нина и говорит: «У нас свадьба будет, приезжайте на дачу». Так мы с Галей оказались на свадьбе у Нины и Михаила Державина. Собралась в основном молодежь, шумели, танцевали. Потом вдруг затишье, и по лестнице спускается сам маршал Буденный. Посидел с нами, сказал несколько тостов и ушел к себе. Я с ним только поздоровался, хотел сказать, что мой отец у него воевал, но так и не сказал. До сих пор жалею об этом.

— В какой момент вы стали переводчиком первых лиц?

— Переводить речи генеральных секретарей ЦК КПСС я начал, работая в американской редакции. Но эти переводы тогда были, как бы сказали сейчас, приработком. То есть я синхронно переводил для иностранцев выступления генсека перед началом очередного съезда КПСС, мой голос не выходил из Кремля. Вообще-то у Хрущева, Брежнева и даже Горбачева был личный переводчик, очень хороший профессионал Виктор Суходрев. Но личный перевод и синхронный — это совершенно разные вещи. Личный переводчик путешествует с лидером по всему миру и посещает все мероприятия. Он переводит только для первого лица. А синхронисты, как правило, работают на аудиторию. Мы сидим в таких специальных кабинках и переводим сплошным текстом, не останавливаясь, без пауз. Я переводил и перевожу первых лиц государства для американской аудитории, но личным переводчиком не был никогда. Для иностранцев я переводил и Хрущева, и Брежнева. Никита Сергеевич, кстати, очень красиво и образно говорил.

А вот Горбачева я не переводил, но озвучивал, а это разные вещи. То есть сначала с ним журналист сделал интервью, а уже потом я перевел ответы Михаила Сергеевича для англоязычной аудитории и прочитал их — это и называется озвучка. Впрочем, переводить Михаила Сергеевича — это самоубийство для переводчика-синхрониста. Он никогда не заканчивал предложения, для нас это очень сложно. Я озвучивал Горбачева два раза, а после него и Ельцина для Эй-би-си. Меня попросили перевести интервью с ним по поводу его книги «Президентский марафон», которая вышла на английском языке. И вот в каком-то из залов Кремля Борис Николаевич общается с очень эффектной американской журналисткой, идет трансляция на Америку, российский президент рассказывает очень интересно, эмоционально, даже поет песню «Калина красная»... Но идиллия мгновенно заканчивается, когда звучит вопрос по поводу злоупотребления спиртным. Рассердился Борис Николаевич очень, на этом интервью и закончилось.

— А потом «по наследству» перешли в синхронисты к Путину и Медведеву?

— Не совсем: я стал переводить их после того, как в 2005 году открылся канал Russia Today и меня пригласили туда работать. Правда, я мало переводил Медведева. Вообще и Путина, и Медведева переводить довольно легко, сложности возникают, лишь когда они начинают читать текст. Но это касается не только лидеров — вообще любого человека. Для синхрониста живое общение с аудиторией гораздо проще, чем перевод читаемого и заранее написанного текста. Как-то в прямом эфире я переводил телемост Владимира Путина, где он общался вживую, не по бумажке. Телемост шел 4 часа 7 минут, и все это время работалось легко и с удовольствием.

— Все ли фразы поддаются переводу? Например, можно ли перевести «мочить в сортире»?

— Конечно. Это разговорное, почти матом. А вот анекдоты очень трудно переводить, потому что эквивалента нет, американцы, например, не поймут российский юмор. У них другой менталитет. Вообще очень часто бывает, что переводчику надо подумать, а думать некогда. Был у меня такой случай. Перевожу в прямой эфир одного из наших лидеров. И в этот момент Северная Корея запускает четыре ракеты, одна из которых падает в территориальных водах России. Какой-то корреспондент тут же спрашивает мнение лидера о северокорейской программе запуска баллистических ракет. Тот отвечает что-то вроде: вы же сами видите, ни одна ракета не долетела до цели, и вообще эти ракеты средней дальности, зона их действия всего 1400 метров. Метров? Все прекрасно понимают, что речь идет о километрах. Это оговорка! Но он же не сказал «километры». Может случиться казус, если переводчик скажет «километры». Значит, лидер не знает, о чем говорит, а переводчик знает? А если переводчик скажет «метры», значит, он не знает, о чем говорит. А время идет, уже говорится следующее предложение. Я вспотел, но вышел из положения: единиц не сказал, сказал просто — 1400. Принял огонь на себя. В случае чего лучше недосказать. Но случались истории и гораздо более скандальные. Правда, не со мной, к счастью. Был такой очень хороший переводчик Толя Судоплатов — сын знаменитого разведчика Павла Судоплатова. Мы вместе учились в инязе, а потом работали синхронными переводчиками. Толя изучал классический английский — тот, на котором говорят в Англии. В начале 60-х годов в Советский Союз прибыла группа членов ассоциации деловых людей США. В программе их визита значилась встреча с представителями Всесоюзной торговой палаты и Министерства внешней торговли СССР в гостинице «Метрополь». Среди бизнес-элиты был банкир Дэвид Рокфеллер, у которого на заколке галстука красовался серебряный петух. Один советский корреспондент спросил: «Мистер Рокфеллер, а что означает серебряный петух на вашем галстуке?» Толя перевел так, как научили его в институте. То есть по-английски он все перевел правильно, сказав: the silver cock. Но Рокфеллер — американец, а для них «кок» — это заборное слово из трех букв, у американцев оно другого значения даже не имеет. Присутствовавшие в зале американские журналисты от хохота чуть не попадали под стулья... Как-то свели все к шутке. Хорошему переводчику надо держать в голове подобные нюансы, чтобы не угодить в такую ситуацию. С Рокфеллером в той поездке был еще один забавный случай. Приехав в гостиницу в Ленинграде, он не обнаружил в номере своих чемоданов и поинтересовался у администратора, куда делся его багаж. Начали разбираться и обнаружили чемоданы миллионера задвинутыми в угол в холле. На вопрос, почему их не доставили в номер, портье невозмутимо ответил: «Так на них же нет бирки! Бирку надо вешать!» Рокфеллер сказал: «Да, бирки нет, но есть мои инициалы D. R., во всем мире этого достаточно!» А у нас оказалось этого недостаточно.

— А с нашими политиками подобные конфузы случались?

— Медведев, выступая, как-то сказал фразу: «Вот хороший гаджет». А гаджет в переводе — это ничего не значащее слово. Это слово-заменитель. Когда ты не называешь этот предмет, то говоришь — гаджет. В общем, по-русски это — штуковина. Ну как-то вышли из положения.

— Не проще стало переводить, когда в русском языке появилось столько заимствованных иностранных слов?

— Нет, не проще. После того как появились компьютеры и все эти информационные технологии, русский язык оказался перегружен. Я считаю, что он попросту засоряется модными английскими словами, в которых нет никакой нужды. Например, говорят в программе: обратимся к контенту этой передачи. Что такое контент? Содержание, е-мое. Или говорят «месседж». Почему нельзя сказать «сообщение»?

— Что вы посоветуете тем, кто только начинает карьеру переводчика-синхрониста?

— Не просто блестяще знать язык, а знать все его тонкости и структуру. Очень важно проникнуться духом той страны, на язык или с языка которой ты переводишь. Есть такой анекдот на тему. Подготовили в ЦРУ трех агентов для работы в России. Это были лучшие люди, прекрасно говорили по-русски, даже матом умели ругаться. Забросили их с самолета в глубокий тыл, но при приземлении двоих сразу поймали, а третий ушел. Скитался он по лесу и вышел в какую-то деревню. Заходит в магазин, а там у прилавка в ожидании открытия томятся два алкаша. Увидели его и радостно говорят: «А вот и третий!» Тут он и сдался...

Не мне судить, состоялся ли я как профессионал, но я очень люблю свою работу. Знаете, у меня две визитки — на одной я написан как Григорий Степанович Вац, а на другой как Джордж Уоттс. Это и есть моя сущность — словно судьба двух людей, делающих одно дело всей жизни.

При участии Дмитрия Власова

Американский переплет / Искусство и культура / Литература

Американский переплет

/ Искусство и культура / Литература

Российский писательский десант высадился на Манхэттене. Начнут ли читать русскую литературу за океаном?

Красные параллелепипеды с пламенным двуязычным призывом «Читай Россию» бросались в глаза еще на подступах к нашей экспозиции. А сам громадного роста трехцветный стенд с преобладанием красного победно парил над всеми прочими шведами. Год назад директор Нью-Йоркской книжной ярмарки Стив Росато и замглавы Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям (Роспечать) Владимир Григорьев объявили, что Россия приедет в 2012-м в качестве почетного гостя. По ярмарке и ее русскому сектору прогулялся корреспондент «Итогов».

Пришел, увидел и...

Масштабы российского десанта на BookExpo America (BEA), только что завершившей работу, не могут не поражать. 260 гостей! Эту цифру назвал глава Роспечати Михаил Сеславинский на приеме в генконсульстве России в Нью-Йорке. Издатели, редакторы, переводчики, книготорговцы, журналисты. И, конечно же, писатели. Да какие! Светочи мысли, слова и компьютерной клавиатуры — Эдвард Радзинский, Дмитрий Быков, Сергей Лукьяненко, Михаил Шишкин, Андрей Геласимов, Захар Прилепин и многие другие. Десятки презентаций, встреч и тусовок по всему городу. Но, безусловно, главные действа творились под сенью красно-синего куба в гигантском выставочном комплексе «Джавитц-центр» на Вест-Сайде Манхэттена, прямо у Гудзона. Здесь дни напролет дискутировали по поводу книг и книжного дела.

Ни для кого не секрет, что русские авторы в Америке не в почете, если только их не зовут Федор Достоевский, Лео Толстой и Антон Чехов. Страшно сказать, но сам А. С. Пушкин — вовсе не «ихнее все». Здесь есть такое понятие, как household name — бренд, известный большинству домохозяев и домохозяек. Стивен Кинг, Дэн Браун и, будь она неладна, Даниэла Стил — household names. Из русских даже Бродский и Довлатов, Пастернак и тот же Солженицын способны при упоминании вызвать осмысленное выражение только на лицах сугубых интеллектуалов или бывших наших. Неприятно, но это суровая реальность. Америка вполне самодостаточна в культурном плане. И на русские темы чаще пишут свои, им доверия больше. Беспрецедентный литературный марш-бросок на Гудзон под эгидой Роспечати, надо понимать, призван переломить застарелое равнодушие. Или же это пресловутое освоение средств и разовая пропагандистская акция в духе «пришел, увидел и... ушел»?