Итоги № 33 (2012)

— Теперь нашей «Мастерской» придется научиться жить без Мастера. Лучшим памятником ему будет, если его театр не рассыплется, а будет так же активно работать, как при нем. Когда 13 июля мы в узком семейном кругу отмечали юбилей Петра Наумовича, он выдал такую порцию невероятных идей, которые хотелось бы хоть частично реализовать. Конечно, получится что-то другое, но самое главное — не опустить планку, которую он поднял на недосягаемую высоту.

Он все же многому нас научил. Прежде всего не торопиться. И сам как-то умудрялся никуда не спешить. Уж и не знаю, как ему это удавалось. Главное было все время репетировать, и лучше всего без отпуска и выходных. Для него не существовало понятия «готовый спектакль», и с премьерой работа никогда не заканчивалась. Он люто ненавидел слово «проект». Был безмерно скрупулезным человеком, а без этой скрупулезности не может существовать русский психологический театр, который он олицетворял. И нас этому учил как-то исподволь, вообще учил не уча.

Мы оба ученики Гончарова, только с большой разницей в годах. И я много раз за время нашего тридцатилетнего знакомства спрашивал Фоменко, чему его научил Андрей Александрович. И он неизменно повторял: «Умению добиваться».

Людмила Максакова, народная артистка России:

— Мы познакомились почти тридцать лет назад, когда я снималась в фильме Петра Фоменко «Поездки на старом автомобиле». И сразу почувствовала, что он человек особенный. И театр, который он создал, оказался особенным. В день его кончины ощутила, что у меня отмерла половина души — та, которой был он. С его уходом закрылась очень важная страница в истории русского театра, быть может, главная. Петр Наумович был тем Атлантом, который один поддерживал все более шатающееся здание нашего современного театра, из которого каждый день пытаются выгнать слово, а вместе со словом и человека.

Михаил Левитин, художественный руководитель театра «Эрмитаж»:

— Я даже передать не могу, как трудно мне будет без него, без Пети Фоменко. Он был такой родной, больше, чем друг, — брат. Мы, такие разные, в чем-то были похожи. Как объяснишь близость близких по карнавальному, лицедейскому восприятию жизни? Может, потому он в моем театре смотрел все до единого спектакли. Смеялся и всегда наглости моей удивлялся. Однажды спросил про какой-то кусок: «Что это означает?» А я ответил: «Петя, такой театр». Так он этот «такой театр» цитировал, где только мог. Доцитировался до того, что в Питере появился театр с таким названием. А сейчас, когда мой театр оказался на улице, приютил, пожертвовал своим репертуаром.

Первый спектакль Фоменко, который я увидел, — «Смерть Тарелкина» на Малой сцене «Маяковки». Он произвел впечатление нарочито сурового. Фоменко любил ерничая пугать. А потом нас познакомил Юлик Ким, когда я оказался в театре Любимова на Таганке, где Петя уже работал несколько лет. Запомнились слова Юрия Петровича: «Вы хитрите, как Фоменко». Для меня это прозвучало неслыханным комплиментом.

Однажды я спросил Петю: «Как ты думаешь, почему в твои 60 с гаком к тебе вдруг начался такой интерес?» «Услышали мой голос», — сказал он. На что я ответил: «Нет, просто все умерли, и тебя назначили главным». У меня и сегодня есть такое ощущение, что, если бы продолжали жить корифеи, любимцы наши, он бы не был в таком почете и в таком внимании. Но именно он и стал представителем бессмертной режиссерской традиции. Вместе с ним уходит настоящий Театр. У нас их становится все меньше и меньше. К тому же мы невероятно разобщены и нас можно брать голыми руками. Вместе с Фоменко уходит целая эпоха.

Кама Гинкас, режиссер:

— Помню, как еще студентом взял в руки очередной номер журнала «Театр» и увидел на обложке красивую фотографию или эскиз декорации к спектаклю «Король Матиуш I», а дальше прочел, что поставил его молодой, только что окончивший институт режиссер Петр Фоменко. Потрясен, завидую. Проходит совсем немного времени, и этот самый Фоменко, за которым я уже слежу из Ленинграда, выгнан из Москвы и ставит в «Ленсовете» «Мистерию-буфф». Случайно познакомились и целую ночь пробродили по городу, очень увлеченно разговаривая, естественно, о высоких материях. Мне показалось, что подружились, и на следующий день, я ничтоже сумняшеся прихожу к нему на репетицию. Вхожу и вижу потрясающую конструктивистскую декорацию, артисты что-то поют и говорят эксцентрически. Энергичный, красивый, кудрявый Петя оборачивается, и лицо его перекашивает злоба. Он кому-то что-то шепчет, и меня выводят из зала. Я очень обижен. Спустя годы понимаю, что тоже никогда никого не пустил бы к себе на репетицию, особенно молодого агрессивного режиссера. Проходит время, и в Красноярск, где я тогда работал, долетают слухи, что в Театре комедии потрясающее событие, просто взрыв какой-то под названием «В этом милом старом доме». Я не помню, чтобы так щебетали в мрачном Ленинграде вокруг товстоноговского «Горя от ума» или опорковского «С любимыми не расставайтесь!». Это были серьезные работы, вписывающиеся в нравственную атмосферу города. А спектакль Фоменко оказался фантастически легким, веселым, немного грустным таким водевилем, в котором потрясающе играли актеры. Да и сам он ходил по Ленинграду словно принц — ясноглазый, элегантный, снисходительный, всегда в сопровождении каких-нибудь барышень-поклонниц, критикесс, художниц, студенток, несомненно, влюбленных в него. Стал главным режиссером Театра комедии. Но и здесь не угодил — выгнали.

А потом жизнь свела нас в Москве. К тому времени Фоменко будто исчез, ничего о нем не было слышно. Преподавал в институте, ходил по коридорам скромный, незаметный, такой непохожий на того победительного, живого, всегда излучавшего веселую сексуальную энергию. Я ставлю на одном из курсов в ГИТИСе дипломный спектакль «Блондинка». Показываю, как положено, кафедре, которую возглавляет Гончаров. Среди педагогов — Анатолий Эфрос, для меня величина огромная. Обсуждение — разнос полный, единодушный. И вдруг тихий Петя Фоменко говорит поперек всех, что ему спектакль нравится. Я был потрясен. Сейчас мне кажется, что тогда он говорил немножко и о себе, прошедшем через унижения и безработицу. Это был смиренный этап его жизни, но он надеялся, что упорство, отсутствие ненужных амбиций помогут и ему выбраться, как и мне, еще недавно безработному. Что и случилось сравнительно скоро.

Последние 20 лет, принципиально не участвуя ни в каких драках и войнах, он делал свое своеобразное дело, мягкое и ненастырное. И был авторитетом, быть может, единственным в Москве. В то время, когда обозначился колоссальный крен в сторону агрессивных полудилетантов, Фоменко всей своей жизнью подтверждал, что режиссура требует не только таланта, но и профессионального мастерства, кропотливой работы. Он спектакли не ставил, а проращивал. И пока был он, этот крен был не так ощутим, теперь, когда его не стало, лодка может опрокинуться.

Ой, мамочки... / Искусство и культура / Художественный дневник / Кино

Ой, мамочки...

/ Искусство и культура / Художественный дневник / Кино

В прокате «Рай: Любовь» Ульриха Зайдля

С одной стороны, сердце сжимается, когда думаешь, сколько девочек могут купиться на провокационное название, ожидая чего-то в стиле рекламы шоколадок, набитых кокосовыми опилками. Нет, девочки, это не про романтические приключения на каникулах. Означает ли это, что мне не хочется, чтобы девочки прикоснулись к одному из самых спорных фильмов каннского конкурса? Пожалуй, да. Как говорила незабвенная Маргарита Павловна из «Покровских ворот»: это мой крест! Трудно смотреть кино, от которого матерые критикессы бегут в туалет, чтобы вырвать из себя отвращение к безжалостной человеческой природе, а матерые критики, пытаясь прожевать неприятный осадочек после сцены финальных танцев и прочего, мычат нечто про постколониальный синдром. Всему свое время, девочки, а пока радуйтесь жизни.

Героиня фильма Тереза (Маргарет Тизель) поехала радоваться жизни на курорт в Кении, будто созданный только для немолодых одиноких теток, которых здесь называют «сахарными мамочками». Она развелась с мужем. Свобода у нее есть, деньги тоже. Осталось найти любовь. Декорации для этого подходящие — бирюзовая лагуна, серебристый песок, черные гибкие мужские силуэты на пляже, ловкие мартышки у балконов отеля, сплошная акуна матата. Вслед за дурацкими сувенирами местные юноши предлагают и себя. Тереза стесняется. Такая же туристка-соотечественница Инге (Инге Маукс) подбадривает ее личным примером. Первый опыт Терезы не слишком ее вдохновил. Но следующий жиголо Мунга (Петер Казунгу) артистично разыгрывает романтику, вытягивая попутно из «мамочки» деньги на болезни и проблемы родственников. Смотреть на это с каждым кадром становится все мучительнее — сатира с черным солдафонским юморком постепенно превращается в малоаппетитную порнушку. Актерская самоотверженность Маргарет Тизель высока, но играет тут вовсе не ее талант, а толстое увядающее тело.

Вспоминается фильм Лорана Канте «На юг», где прекрасно сохранившаяся Шарлотта Рэмплинг на пороге 60-летия играла такую же секс-туристку слегка за сорок. Но Канте снимал драму о двух мирах, живущих на одной планете и ничего друг о друге толком не знающих. Зайдль, известный своим презрением к роду человеческому («Собачья жара», «Импорт-экспорт»), сделал физиологический, на грани порно фарс, где герои только статистические единицы, сталкиваемые по разным шкалам — возраст и бедность. Поэтому никого не жалко, а противно. Тереза — ограниченная, несимпатичная баба с жестким характером. Внешне симпатичные только за счет своей живости кенийские юноши — тупые торговцы телом. Они просто друг друга используют, не оставляя никакой надежды зрителю, что автор прекратит унижать героев и героинь. Да, возможно, все это метафора расплаты дряхлеющей Европы за колониализм. И что? При этом режиссерское мастерство Зайдля неоспоримо. Он заставляет пройти через это испытание, потому что из ничего получается кино. Его рецепт: точный кастинг, импровизации и монтаж. Непрофессионалы-кенийцы играют самих себя. Немолодые актрисы, кажется, тоже. Говорят, что секс на экране настоящий.