Итоги № 52 (2012)

— Может быть, вам и партнеры не очень нужны?

— Партнерство, когда оно есть, — настоящее большое человеческо-актерское счастье. Есть энергия, которой ты обмениваешься со зрительным залом, и в принципе такое взаимодействие возможно и без партнеров. Но когда есть партнер на сцене, он может тебе дать то, чего в данный момент нет у тебя, — энергию, настроение. Хороший партнер поднимает тебя как артиста, возникает совершенно другой уровень игры. Инна Михайловна Чурикова — партнерша абсолютно чумовая. У меня с ней длиннющая история, еще со времен фильма «Мать». Когда в «Чайке» ее Аркадина мне, Треплеву, голову перевязывала, я просто уплывал куда-то в ее глаза, забывая, где я, кто, что я на сцене, что я актер... Какая-то магия сумасшедшая, чудо.

Мне с партнершами везло. Первой была Алла Сергеевна Демидова, у которой я очень долго учился, находясь на одной сцене сначала в «Федре», а потом в «Квартете». Я не уставал удивляться тому, как она репетирует, как включается, насколько контролирует всю ситуацию на сцене, в зрительном зале и между нами, партнерами.

— Театры, в которых вы служили, тоже, как и роли, не выбирали?

— Уж Театр Армии точно. Там я армейскую службу проходил. А в мой первый театр, на Таганку, позвал Анатолий Васильевич Эфрос, увидев в дипломном спектакле.

— Можно сказать, что прошли школу Эфроса?

— В «На дне» меня вводил мой педагог Борис Хвостов, ассистент Эфроса, но у меня остались воспоминания от репетиций «Мизантропа», когда Анатолий Васильевич со мной в комнате один на один репетировал. Храню фотографию с Ольгой Михайловной Яковлевой. Опыта я не обрел, скорее это моя личная радость, память о том, что вот такое со мной было. А когда Эфрос трагически умер и в театр пришел Губенко, последний начал восстанавливать спектакли Любимова, а эфросовский репертуар выдавливать.

— И вы оказались свободным художником?

— В каком-то смысле. Меня просто не занимали в новых работах. Вот в это время Панфилов позвал меня в «Ленком» сыграть Гамлета в новой редакции. Марк Анатольевич Захаров меня, собственно, тоже звал после института, увидев на показе с сокурсниками, но тогда я уже работал на Таганке.

— Так выходит, что главный режиссер в вашей жизни — Панфилов. Он из диктаторов?

— Он из шаманов. Я ощущаю какое-то его гипнотическое воздействие. Не то чтобы впадаю в транс, но в результате бесконечных обсуждений, общения организм как-то сам начинает включаться. Он никогда не показывает, только ведет разговор о сути. Сколько мы «Аквитанскую львицу» репетировали, играли, столько разговаривали о моем персонаже, о его отношениях к жене, детям, миру... И сейчас продолжаем.

— И вы могли бы эту суть сформулировать?

— Я совсем недавно сыграл премьеру мюзикла композитора Лоры Квинт «Я — Эдмон Дантес», и, видно, что-то в этих двух работах для меня совпало: человек, обладающий для своего времени сверхвозможностями и долгое время живущий с неправильной мотивировкой, сам себя заводит в тупик. Талант политика, государственного деятеля, человека, обличенного почти неограниченной властью, сталкиваясь с высокими душевными ценностями, начинает убивать хозяина исподтишка, неожиданно, «подкрадываясь сзади».

— Говорят, артист, чувствуя зрительный зал, раньше других начинает ощущать изменения в умонастроении общества. Вы лично интересуетесь уличными протестами?

— Довольно пассивно. После трагических событий, произошедших в моей семье, политика, которой я раньше интересовался, слушая оппозиционные радиостанции, ушла куда-то на задний план. Есть вещи более глубокие, важные и непостижимые, чем современная политика или экономика.

— И поэтому разместили на своем сайте письмо, обращенное к городу и миру?

— Я вдруг начал вспоминать, как много обиженных или недопонятых мною людей. Мы же так устроены, что даже если неправы, нам очень трудно в этом сознаться. Поднять трубку или просто обернуться и сказать «простите» сложно. Практически невозможно. Потом мы за все это получаем от Господа Бога. Вдруг осознал: то, на что я раньше бурно реагировал, с чем пытался воевать, пылая яростью и исходя гневом, — ерунда, из-за которой не стоит обижать людей.

— Вас к вере привела жизненная трагедия или вы с детства человек верующий?

— Я крестился по настоянию жены, потом мы обвенчались. Но это не было приходом к Богу. Я и сейчас не пришел, все еще на пути к нему. Есть потребность помолиться утром и вечером, перед какими-то важными делами, попросить о помощи, попросить прощения, покаяться.

— Вернемся к делам земным. Как вы относитесь к дискуссиям о реформах репертуарного театра?

— Окончил институт почти 30 лет назад и все эти годы слышу разговоры о кризисе репертуарного театра. У каждой культурной институции есть свои плюсы и минусы. И окончательного решения больных проблем не существует. Всегда будут проблема финансирования, проблема репертуара и мучительная проблема гуманизма в отношении к актерам пенсионного возраста.

— Вы работаете в одном из самых знаменитых театров-домов. Однако сейчас он, скажем так, не на подъеме. Не хотите переехать в другой дом?

— Другой дом мне не нужен. Но хоть я в своем и обласкан, мне не все в нашем доме нравится. Мы ведь городской театр, и с уходом Лужкова наше финансовое положение стало более зыбким. Не нравится, что зарабатывание денег становится приоритетным и соответственно верстается и амортизируется репертуар. Впрочем, наверное, это нормальная ситуация.

— Кстати, вы соглашаетесь на какую-нибудь работу только из-за денег?

— Да, на самое нелюбимое для меня занятие — ведение концертов.

— Корпоративы?

— Свадьбы и дни рождения не веду. А на какие-нибудь вручения, фестивали или концерты иногда для прокорма семьи соглашаюсь.

— Как соотносится зарплата хорошо оплачиваемого театрального актера вашего уровня с гонораром за концерт?

— Бывает, что один вечер стоит одного-двух месячных окладов.

— Вы себя к каким актерам относите, актерам «представления» или «переживания»?

— Да не существует таких актеров в чистом виде. Как мужское и женское начало есть в любом человеке. Как нет абсолютного психического здоровья. Есть грань. И в разных спектаклях Рубикон можно переходить в противоположных направлениях. А все школы, системы — Станиславского ли, Гротовского, Михаила Чехова — это разные костыли, алюминиевые, деревянные, чугунные, кому на какие удобнее опираться. Не существует системы обучения актерской игре. Повезло с педагогом, нашел он к тебе подход — отлично. Дальше человек сам развивается. Мне один мой гениальный сокурсник, пишущий в свободное время работы по психологии театра, точно сказал: истинный актерский тренинг — умение привести себя к состоянию вдохновения перед началом спектакля.