Иван

— Виктор Иванович, домой едете? — спросил председатель лесхоза.

— Семен Васильевич, во-первых, спасибо за помощь, а во-вторых, может, съездим на станцию — там Кова и Тое получают груз, может, что надо?

— Давай, я не спешу.

Через каких-нибудь пять минут они уже стояли на территории грузового двора и были поражены увиденным. Прямо у рампы стоял малолитражный грузовик «тойота», возле которого хлопотали Кова и Тое.

— Вот это техника! — восхищенно говорил Семен Васильевич, ласково касаясь бортов цвета слоновой кости автомобиля с таким же ослепительным двухвостным прицепом. Настя схватила Виктора за рукав.

— Если это нам — не бери, Витя! Кроме горя такой подарок нам ничего не принесет!

— Ладно, дай разобраться вначале.

Виктор и сам был изумлен увиденным. А Кова как ни в чем не бывало сказал:

— Хоросий машина, у меня такой работай уже пять лет, хоросо, — и он засветился своей обычной улыбкой.

Мими обошла прицеп, открыла дверь и позвала Настю:

— Это холодильник лучший, Япония, работай много лет харантия, — сказала она, указывая внутрь. — Там ящик телевизор «Панасоник», тосе хоросо, — и, закрыв дверь, потянула за руку Настю к машине, открыла дверку заднего сиденья и, указывая на упаковку, сказала:

— Это «Сарп» махнитофон — подарок Ивану от Тики.

Кова запустил двигатель, агрегат работал четко.

— Дизель? — спросил Виктор.

— Аха, — сказал Кова, — в грузовом отсеке есть бак — триста литров, потом снимешь, еще есть спорный хараж, покажу дома.

— Какой гараж? — не понял Виктор. — Зелезный, уголок оцинкованный лист, собрать быстра можна.

Семен Васильевич все обходил автофургон и никак не мог налюбоваться. «Вот это техника!» — повторял он.

— А может, не надо? — опять подошла Настя к Виктору. — Представь, что скажут люди!

— Как не нато? — запротестовала Мими. — Сколько хлопот, ми тумаль толхо, за жисть Ково это еще мало, а нам это неторохо, тва корова один лошадь.

— Как, это две коровы стоит? — удивилась Настя.

— Так, так, тва, — закивала Мими. Виктора подозвала кладовщица расписаться в накладной. Тое сдавал приемщику вагон, убирал проволоку, бревна, наконец, тот расписался в накладной, и Тое подбежал к отцу.

Решили ехать колонной: «Газ-69» впереди, за ним «тойота», за рулем которой сидел счастливый, окрыленный доверием Тое. Остальные сели на заднее сиденье. И два автомобиля, поражая встречных прохожих своей контрастностью — старый истрепанный «Газ-69» и сверкающая лаком «тойота» — медленно выехали на большак и, взревев моторами, помчались в сторону чернеющей тайги. На первой машине, старой и потрепанной, ехал воин-победитель, а на второй, белой и сверкающей, — сын побежденного. Так распорядилась судьба.

На этом и надобно было бы закончить нашу повесть, тем более что справедливость восторжествовала и начальник райотдела милиции Денисов В.Г. был разжалован и осужден, а его дружок и покровитель, первый секретарь райкома Свиридов Михаил Сергеевич, снят с должности, — если бы всего пять лет спустя они не всплыли уже в ином качестве и не столкнулись бы вновь с героями нашего повествования. Жизнь ведь не остановилась, все шло своим чередом. Люди умирали и рождались, влюблялись и разводились, попадали в самые различные ситуации; кто-то уже шел к своей финишной прямой достойно и спокойно, кто-то — со страшными угрызениями совести. А для кого-то взрослая и такая разная жизнь только начиналась. А этот кто-то и был наш Иван. Были и его названная сестра Оксана, и невысокая, подвижная, смешливая японская девочка Тики, и ее брат Тое. Для них жизнь только начиналась. Жизнь — со своими, одному только Господу Богу известными, дорогами и перекрестками, по которым и поведет каждого из них его собственная, единственная и неповторимая судьба.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

С тех пор как уехала Тики с родными, прошло четыре года. Уезжая, они с Иваном договорились переписываться рисунками: если все хорошо, то — солнце, если не очень — пасмурно, если плохо и слезы — дождь. Вначале письма приходили почти регулярно, а потом все реже и реже и, наконец, вот уже два года — ни одного. Что произошло с японской семьей, никто не знал. Сначала Кова хотя бы раз в год, но звонил. Был немногословен, сказал, что у Мими были неприятности из-за какой-то книги. И вот теперь ни писем, ни телеграмм, ни звонков. А Иван уже второй год в армии, закончил «учебку» и теперь служил на радиорелейной станции системы «Север» недалеко от поселка Марково Магаданской области, в каких-нибудь пятидесяти километрах от чукотского города Анадырь. И теперь, кроме как через письма, Иван не имел никакой связи с «большой землей» или, как тут любят говорить, с «материком».

Домой писать ленился, а вот с Оксаной у них шла бурная, почти любовная переписка. Служил он хорошо. «Сержант Сердюченко, — как было записано в его личном деле, — высококвалифицированный специалист, волевой и требовательный младший командир».

Иван — и командир! Да это, может, не тот, что бегал по деревне босиком с железным колесом-обручем, не тот, который краснел и стеснялся при любой похвале учителей, но зато тот, который мог пройти до ста километров на лыжах в один день или проехать верхом на лошади столько же, который мог сориентироваться в любой ситуации. И наконец, тот, который выполнил в свои шестнадцать лет страшное и нелегкое завещание отца. Никто тут, в тундре, среди тысячи болот и озер, речушек и рек и не интересовался его прошлой жизнью, для них он был просто сержант Сердюченко, техник-радист и выполнял, как и любой в смене, заранее расписанные кем-то обязанности. В здешних местах нельзя было сказать «прошел день» или «прошла ночь», потому что, начиная с конца мая и до середины августа, солнце не скрывается за горизонтом, оно кружится и кружится над сопками и только по часам можно определить время суток. Но зато начиная с ноября и кончая серединой февраля солнце вообще не показывается, но ближе к весне оно совсем близко проходит возле кромки земли, и тогда небо бледнеет да и только. На севере есть даже ритуалы встречи солнца, которые всегда проходят в атмосфере приподнятого настроения.

Иван, неся дежурства, уже несколько раз видел северное сияние зимой и «столбовое солнце» весной. Это когда одно солнце разламывалось на четыре таких же и светивших столбами сверху вниз; видел миражи, когда на ровной, ярко освещенной снежной долине появляется город с многоэтажными зданиями и даже башенными кранами, только нижней части зданий, улиц и дорог не видно, он как бы висит в воздухе, колыхаясь в голубоватой дымке.

Но самое яркое впечатление оставляли весна и лето. Тундра покрывается коврами оранжевого, голубого, желтого и вишневого цвета, причем они не плавно переходят друг в друга, а резко отделяясь, и казалось, что кто-то специально рисовал их сразу же после того, как сходил снег. И уж никак нельзя пройти мимо прилета птиц: косяками и в одиночку, группами и парами все летят и летят они в свои родные места, чтобы за каких-нибудь два летних месяца отложить яйца, высидеть потомство, обучить его и уже вместе улететь на юг опять на длинную-предлинную зиму. А зимой тут тоскливо и тревожно, жуткие морозы в начале зимы, от тридцати и до пятидесяти градусов, сменяются к концу ее сильнейшими пургами, когда буквально в трех шагах ничего не видно. Тогда люди ориентируются по пустым бочкам, которые ставятся здесь через каждые пять шагов еще летом, чтобы они потом, вмерзшись в землю, не могли быть поваленными штормовыми ветрами. Так и чернеют они бесконечными вешками, указывая дорогу любому путнику, движущемуся или своим ходом, или на тракторе, потому что другой техники нет, так как проехать иначе как на тракторе по такому бездорожью совсем невозможно.

Вот и служит Ваня в таких местах вторую зиму. Дежурство, отдых, занятия, дежурство. Так и проходит день за днем. Живут они в казарме, исполненной в северном варианте, то есть взяли несколько будок, сняли с автомобилей, выстроили в ряд, напротив них поставили, отступив три-четыре метра, еще один ряд, с тыльной и лицевой стороны еще по ряду и получился четырехугольник, который потом завалили землей, соединили общей крышей и получилось жилье, внутри которого проведено отопление, отведены, кроме спальных, и другие помещения. В кунгах живут четыре или шесть человек. Рядом с казармой в каких-то двадцати шагах — общежитие для офицеров и прапорщиков, собранное из двутавровых железных балок, листового железа, внутри которого — пенеплен. Стоит общежитие, наоборот, на стальных сваях и открыто всем ветрам и непогодам. С другой стороны — электростанция, где день и ночь громыхают дизеля. Есть и подсобные помещения: столовая вместе с пекарней, котельная с автопарком, свинарник, где живут свиньи, козы, кошка и кот, которого солдаты по очереди приносили в свои будки. Последним и самым главным помещением является техническое здание, рядом с которым возвышаются огромные параболические антенны, обозреваемые за многие километры и даже нанесенные как ориентиры в самолетные карты. Вот в этом здании и дежурит сержант Сердюченко. И, как говорится, кому-то была уготовлена судьбой прямая дорога жизни с небольшими изгибами и плавными поворотами, а кому-то — неровная, пересеченная оврагами, крутыми уклонами и спусками и такими разворотами да поворотами, что дух захватывало. Такая дорога была начертана судьбой Ване Сердюченко, который, казалось бы, только и начал жить спокойной, ровной жизнью, как вдруг — поворот, да такой, что рассказывать страшно.

Была темная зимняя ночь, уже давно прозвенел «отбой», и сержант Сердюченко, как и другие солдаты и сержанты, уснул сладким юношеским сном, когда в коридор казармы, где расставлены столы и он по вторникам и пятницам выполнял роль класса, где проводились занятия, вошли сержант Филиппов и рядовой Ямада. Они подошли к стоявшему тут же у тумбочки с телефоном дневальному рядовому Петрову.

— Петров, — сказал сержант, — ты не хотел, бы рвануть в Америку?

— Еще чего захотел! — сказал Петров. — Да и кто тебя туда пустит?

— А мы никого и спрашивать не будем, — вставил Ямада. — Смотри, чтобы не жалел потом.

Филиппов был дежурным по роте (до этого случая ходили в наряд сержанты), потом оставался еще и за старшину роты, поэтому ключи были у него все, в том числе и от ящиков с боеприпасами.

Сержант и солдат открыли оружейную комнату, взяли два запасных цинковых ящика, патронов, положили в вещевые мешки по одному в каждый, взяли два автомата, по четыре снаряженных магазина, лежавших в НЗ и снова подошли к дневальному. Стоило последнему только нажать одну из кнопок, над которой красовались надписи «Боевая тревога» и «Учебная тревога», трагедии бы не произошло, но солдат, впоследствии говоривший, что не верил в серьезность намерений своих сотоварищей, никак не прореагировал и спокойно стоял у тумбочки.