Избавитель

Покрутившись так по танцевальной зоне некоторое время, Василий направился к её окраине, где стояла большая группа ярких, расписных бараков. Бараки были одноэтажными, с множеством дверей и напоминали загородные мотели. На каждой двери такого мотеля висел круглый знак, изображавший людей, занятых сексом, так что легко можно предположить, для чего они здесь. Возле построек были установлены сотни столиков, за которыми сидели сотни любителей выпить и поболтать, ещё столько же бесцельно расхаживали между ними.

Если на танцполе энергия переполняла людей, как она переполняет маленьких детей, то здесь, на периферии, жизнь была, пусть и шумная, но более размеренная, пьяная и ленивая. Движения людей казались странными и размашистыми. Все достигало крайностей, и заезжие гуляки позировали друг перед другом или чрезмерно женственно, или, напротив, с подчеркнутой брутальностью. Когда они пили, то выворачивали свои руки так, что скрюченные кисти оказывалась над стаканами. При встрече они восхищенно всплескивали руками и прикладывались ушами (всё, что осталось от приветственных поцелуев), затем говорили друг другу «Прикаде», что было сокращением от «Привет, как дела», и начинали вести важные разговоры.

Гермафродит в элегантном синем платье зачем-то притащило сюда двух детей лет семи и представляло их своему приятелю.

– Какие славные шлюшки, – мило улыбалось приятель, наклонившись вперед и упершись руками в колени. – Жаль, что нельзя им впарить сейчас. Правда, кто-то мне говорил, что он однажды уединился со своим ребёнком, и «особый отдел» не узнал.

Оно хитро подмигнуло и проиллюстрировало свои слова несколькими копуляционными движениями таза, родитель в ответ захохотало, запрокинув голову, и принялось грациозно описывать руками фигуры в воздухе. Все вокруг тоже засмеялись, и только смущенные этим смехом дети растеряно оглянулись на родителя. Похоже было, что его смех их несколько успокоил.

Мимо Василия медленно, но лихо «проскакала» пьяная кавалерийская пара. Первое из них, изображая лошадь, ползло на четвереньках, низко опустив голову, еле переставляло руками и ногами. Очки-повязки сползли и хомутом болтались на его шее. Его товарищ сидело верхом, размахивало руками и что-то горланило.

Василий проводил их взглядом и тут же запнулся об кого-то другого.

– Извините, – машинально извинился он и повернул голову – под столиком у самых его ног, лаская и раздевая друг друга, лежала парочка. Они не замечали никого, и им было ровным счётом наплевать, запинаются об них и извиняются ли после этого. Им даже не нужны были бараки, они были подлинно свободными и раскрепощенными.

Музыкальная композиция закончилась, и наступила короткая тишина, разбавленная монотонным гулом толпы. Это был шанс обратиться к кому-нибудь, не надрывая связок.

– … выпил я там аще немерено, – эмоционально говорило рассказчик одной компании, сидевшей кружком за ближайшим столиком. Чтобы придать ещё больше красок своим словам, оно размахивало руками и глубоко придыхало. – И во я аще начала блевать-блевать, блевать-блевать. Потом махнули в Пироговскую бухальню, я там аще опять выпил – опять там блевала…

Приятели слушали внимательно и поддерживали рассказчика смешками, одно из них – с зелёными волосами, скатанными в длинные колючки и уложенные как венец у Статуи Свободы – настолько было захвачено повествованием, что забыло о выпивке и, как заворожённое, держало стакан у губ, сложенных в улыбку Джоконды.

Словно подгоняя Василия, зазвучал голос ди-джея:

– Это всё а-а-атлично, дэхи, но вот у нас новая песня от Ве-е-еликого Кропена – «Жёлтый катетер любви»!

Дружное восклицание посетителей встретило эту новость, и сотни рук взмыли в воздух, приветствуя новое произведение и знакомое имя.

– Прошу прощения, – обратился Василий к компании и, о чудо, привлёк их внимание: рассказчик прекратило перечислять питейные заведения, в которых успело побывать в тот вечер и обратило свою улыбку к священнику.

– Вы бы не могли мне помочь? – спросил Василий, силясь перекричать начавшийся проигрыш.

– А? – подставило ухо один из гермафродитов и сморщило лицо.

– У меня сломалась машина недалеко отсюда. Вы не знаете, где можно найти помощь?

– У меня ты её точно не найдёшь, – мгновенно ответило рассказчик, едва Василий произнёс последнее слово. Компания негромко рассмеялась.

– Я понимаю, но мне бы вызвать какую-нибудь… Спасательную бригаду.

– Вызывай, – остроумно ответило рассказчик и, покачивая головой, посмотрело на своих приятелей, дескать, глядите, как я его – друзья снова засмеялись.

– Но как?

– Как-нибудь, – мгновенно ответило гермафродит. С его лица не сходила улыбка – оно получало искреннее удовольствие, дразня священника, и продолжало бы этот блиц-диалог, но Василий грустно поблагодарил и повернулся к ним спиной.

– Сходи, переоденься, – громко крикнуло кто-то сзади и засмеялось.

Василий сделал несколько шагов и чуть не был сбит каким-то странным человеком. Какое-то видение в очках-повязках гнало его, сломя голову. Пробежав мимо, человек неожиданно остановилось, размахивая руками, словно шизофреник, затем снова сорвалось и убежало, крича и расталкивая окружающих.

По воздуху тем временем чем-то вязким разносилась немного заунывная музыка, заставляя танцующих размашисто колебаться и вертеться, словно они попали в водоворот, а томный голос пел им:

«Жёлтый катетер любвименя видит, в меня входит.Жёлтый катетер любвив любовь твою меня уводит…»

Больше всего сейчас Василию хотелось убраться отсюда, но уйти без помощи он не мог. Нельзя сказать, что увиденное потрясло его или шокировало – нет, но даже двух с половиной веков адской жизни оказалось недостаточно, чтобы он освободился от своей зашоренности и узости взглядов на человеческую свободу. Наверное, то же самое испытывали бы и наши предки середины XVIII века, доведись им отказаться рядом с нами. Не будем их всех за это винить, ведь, если признаться, мы и сами частенько склонны смотреть на всё через призму стереотипов, которые нам вдалбливали с детства.

За соседним столиком в полном одиночестве сидело подобие девушки с бритой головой. Волосы у неё были только на макушке. Из неё вертикально торчала маленькая косичка. Подобие неподвижно сидело на высоком одноногом стуле со спинкой, плавно облегавшей его тело сзади, и высасывало коктейль через соломинку. Глаза были скрыты за очками, но даже так лицо его выглядело опустошенным до отупения.

– Извините, что отвлекаю Вас, но у меня недалеко сломалась машина…

Гермафродит перестало пить и уставилось через повязку на Василия. Василий замолчал, соображая, чем он мог его обидеть.