Избранное

Глава III

О чувственно воспринимаемом, которое ощущается соответствующими чувствами, общим чувством и воображением

Надлежит знать, что воображение, общее чувство и отдельные чувства сами по себе выносят суждения только о двадцати девяти [видах] чувственно воспринимаемою, например, зрение выносит суждение о свете и цвете; осязание — о холодном и горячем, влажном и сухом; слух — о звуке; обоняние — о запахе; чувство вкуса — о том, что обладает вкусом. И это — девять собственных чувственно воспринимаемых [свойств], которые принадлежат [каждый] своему из указанных мною чувств, и о каждом из них не может судить иное отдельное чувство. Есть и двадцать иных чувственно воспринимаемых [свойств]: удаленность, положение, телесность, внешняя форма, величина, протяженность, разделенность, или отделенность, число, движение, покой, шероховатость, гладкость, прозрачность, плотность, тень, темнота, красота, безобразие, а также подобие и различие во всем таковом, а также во всем, из такового образованного. Кроме указанных существуют и другие [свойства], которые собраны под одним или под несколькими из них, например, упорядоченность — под положением; письмо и изображение — под внешней формой и упорядоченностью; прямизна и изогнутость, вогнутость и выпуклость — под внешней формой; многое и малое — под числом; равенство, увеличение и умаление — под подобием и различием; веселость, смех и печаль, которые постигаются на основании внешнего вида и формы лица; плач, который познается на основании внешнего вида лица и движения слез; влажность и сухость, которые собраны под движением и покоем, поскольку влажность постигается чувством зрения разве что на основании текучести влажного тела и движения одной части после другой, а сухость постигается на основании устойчивости частей сухого [тела] и отсутствия текучести, дует, однако, рассмотреть то обстоятельство, что Аристотель во II книге О возникновении и уничтожении утверждает, что влажное и сухое в одном смысле суть первичные качества, которые естественным образом присущи элементам, и благодаря которым возникает в элементах влажность и сухость, которые сводятся к первичным качествам] и причиняются ими. И о первичных [качествах] следует сказать, что они суть собственные чувственно воспринимаемые свойства] и воспринимаются только осязанием. О прочем же мы скажем здесь. И первое, [о чем мы поведем речь] — это влажность, которая легко образует фигуры, сами по себе плохо удерживающиеся в собственных границах, но легко ограничиваемые иным [телом]: прежде всего, это относится к воздуху, а затем — к воде. Противоположное обнаруживается в сухом, и, прежде всего, в земле, а затем — в огне. И [термин] «влажность» обозначает здесь текучее и подвижное, а «сухое» — ссохшееся и застывшее. И то же касается многого другого, которое сводится к видам и типам вышеперечисленных первичных видимых [свойств]. И все это явствует из I книги Оптики Птолемея, из II книги Алхазена Об аспектах и из [сочинений] по оптике иных авторов. И существуют общие чувственно воспринимаемые объекты; примеры некоторых из них приводит Аристотель во II книге О душе и в начале книге О чувстве и чувственно воспринимаемом, например, [он пишет] о величине, внешней форме, движении, покое и числе. Но общими чувственно воспринимаемыми [свойствами] является не только это, но и все указанное выше, хотя подавляющее большинство натурфилософов не имеют об этом никакого представления, поскольку не являются знатоками оптической науки. Ведь «общими» чувственно воспринимаемые [свойства] называются не потому, что воспринимаются общим чувством, а потому, что совместно определяются всеми или несколькими отдельными чувствами, и прежде всего — зрением и осязанием, поскольку Птолемей утверждает во II книге Оптики, что зрение и осязание совместно воспринимают все эти двадцать [видов] чувственно воспринимаемых [свойств]. И [все] эти двадцать девять [свойств], вместе с теми, которые сводятся к ним, воспринимаются отдельными чувствами, общим чувством и воображением, и указанные способности души не могут выносить суждения о других чувственно воспринимаемых [свойствах] per se, но только per accidens…

Раздел VII

Глава II

В которой показывается, что для акта видения [требуется] распространение species, или силы глаза вплоть до наблюдаемого объекта]

Теперь надлежит рассмотреть, требуется ли для акта видения speies глаза. Ясно, однако, что зрение производит species как и прочие вещи, ибо акциденции и субстанции, куда менее благородные, чем зрение, могут производить свои силы; следовательно, куда скорее на что способно зрение. И из этого ясно, что глаз видим сам для себя, например, с помощью зеркала, и может быть видим другим [глазом]. Но ничто не может быть видимо кроме как благодаря species, исходящему от видимой вещи. Но среди мудрецов всегда существовало сомнение, распространяются ли от глаза вплоть до наблюдаемого [объекта] этот species, или зрительная сила, или зрительные лучи. Аристотель решает этот вопрос своим авторитетом в XIX книге О животных, утверждая, что зрение есть не что иное, как распространение зрительной силы [от глаза] до видимой вещи… А если мы хотим подтвердить это с помощью [высказываний] святых, мы должны сказать, что и они согласны в этом [с Аристотелем], и, прежде всего, Августин. Ибо он говорит в VI книге О музыке, что зрительный species исходит [от глаза] и распространяется в воздухе вплоть до вещи. Поэтому как неодушевленная вещь производит свой неодушевленный species, так и одушевленная вещь производит species, который некоторым образом обладает способностью души. Ибо как неодушевленная вещь относится к своему species, ей подобному, так и одушевленная вещь — к подобному ей species. Однако вследствие этого неодушевленная среда, [в которой распространяется species], не становится одушевленной, но уподобляется одушевленному благодаря его подобию [т. е. зрительному species], уже ею воспринятому.

Глава III

В которой опровергаются возражения

Если же против этого приводятся [высказывания] Алхазена, Авиценны (III книга О душе) и Аверроэса (комментарий к О чувстве и чувственно воспринимаемом), отвечаю: они направлены не против того факта, что имеет место возникновение зрительного species, И не против того, что он требуется для действия зрения, но против [мнения] тех, кто допускал наличие некоего тела, являющегося зрительным или подобным species, простирающегося от [органа] зрения вплоть до видимой вещи, благодаря которому зрение воспринимает саму вещь, и который схватывает species видимой вещи и доставляет его зрительному [органу]. И таково было по этому поводу мнение некоторых древних, которые ещё не знали достоверной истины относительно зрения. Итак, следует сказать, что вышеуказанные философы, а именно, Алхазен, Авиценна и Аверроэс, выступали именно против этого, как ясно из их текстов. Однако толпа приучена к противоположному [мнению] из-за примера, который Аристотель приводит в Топике, ибо всякий вводит в привычку то, что он слышал с юных лет и не желает воспринимать иное. В самом деле, Аристотель в книге Топика приводит примеры мнений философов о том, относительно чего у них были сомнения или же имелась общепризнанная позиция (ибо в Топике он излагает искусство аргументации по всем проблемам), что очевидно из его книги. Поэтому тот известный пример [т. е. мнение], что зрение имеет место за счёт восприятия [species чувственно воспринимаемой вещи], а не за счет распространения [species органа зрения], Аристотель упоминает среди прочих известных мнений. Ибо так считали стоики… Итак, Аристотель не утверждает, что зрение имеет место не за счет внешнего распространения [species органа зрения], но приводит общераспространенное мнение, и в качестве примера, а не как истину. Что же до того, что он и во II книге О душе также стремится доказать, что чувство вообще относится к роду пассивных способностей, и не учит, что чувство активно, то на это следует сказать, что [данное высказывание] Аристотель приводит из-за своего учителя Платона и многих платоников, ибо среди них было общераспространенным мнение, что зрение носит исключительно активный характер, и что оно посылает зрительный species ко всему обозримому видимому, поэтому, с их точки зрения, зрение наблюдает звезды благодаря тому, что посылает зрительный species, который достигает их и передает зрению их species. И потому Аристотель, который, сообразно возможностям своего времени, хотел достичь достоверной истины касательно частных вещей, опроверг оба мнения о зрении, а именно, мнение стоиков, которые полагали, что зрение исключительно пассивно, и платоников, которые считали его исключительно или по преимуществу активным… И одно мнение, а именно — стоиков, он опроверг в книге О животных, другое же, а именно — платоников, — в книге О душе: так ему было угодно. Но люди, опытные в философии Аристотеля, и прежде всего — в оптике, полагают, что зрение активно и пассивно. Ибо оно получает species видимой вещи и распространяет вплоть до видимого свою силу в среде. Поскольку же распространение species на любое расстояние происходит мгновенно, как считают многие, или же, скорее, во времени, но неощутимо, то чувство не воспринимает это время вследствие его незначительности.

Глава IV

В которой представлены основания истины [относительно указанного вопроса]

И основание этой позиции состоит в том, что любая естественная вещь осуществляет свое действие посредством исключительно своей силы и species, например, Солнце и другие небесные тела, посылая свои силы к вещам мира, являются причиной возникновения и уничтожения вещей. Равным образом и вещи подлунного мира: огонь с помощью своей силы иссушает, поглощает [горючие материалы] и производит многое другое. И потому ясно, что зрение осуществляет акт видения посредством собственной силы. Но действие зрения есть достоверное познание удаленного видимого, а потому зрение постигает видимое, распространяя до него свою силу. Кроме того, species вещей мира не предназначены по природе для того, чтобы самим по себе тотчас осуществлять полное действие на зрение вследствие благородства последнего. Поэтому необходимо, чтобы им [т. е. species чувственно воспринимаемых вещей] оказал помощь и содействие species глаза, который распространяется по фигуре зрительной пирамиды, изменяя и облагораживая среду, делая ее пропорциональной зрению, и таким образом предуготовляет поступление species самой видимой вещи, и, сверх того, облагораживает его так, чтобы он был всецело соответствующим и соразмерным благородству одушевленного тела, которым является глаз…

Раздел VIII

В котором указывается, что помимо species для акта видения требуются девять [условий]; и он имеет три главы. Первая учит, что для акта видения необходим свет и надлежащее расстояние

Глава I

После сказанного надлежит учесть, что, как учат авторы [сочинений] по оптике, помимо species для акта видения требуются девять [условий]. Одно из них — свет, поскольку ничто нельзя увидеть без света. Ибо свет есть первое видимое, а за ним следуют цвет и прочие двадцать вышеперечисленных [свойств]. И все прочее является видимым благодаря им, но ничего нельзя увидеть без света. Причин этому указывают много. Во-первых, [утверждают] что цвет не имеет истинного бытия в темноте: так говорит Авиценна в III книге О душе; а если и имеет, то, по утверждению Альгазена, не может произвести в ней species; а если и может, то, согласно тому же Альгазену, не воздействует на зрение и не изменяет его так, чтобы возник акт зрения. Первое утверждение опровергает Птолемей во II книге Оптики, говоря, что если бы дело обстояло так [т. е. если бы цвет имел подлинное бытие только и исключительно при свете], то любые две вещи, обладающие одним и тем же положением по отношению к свету и зрению, воспринимались бы как обладающие одинаковым цветом. Но мы видим противоположное этому в различных вещах, и в одной и той же вещи в различное время (например, в случае хамелеона, который меняет цвета в зависимости от различия вещей, которые находятся вблизи от него, или в случае того, кто краснеет от стыда или бледнеет от страха), хотя по отношению к свету вещь всегда имеет одно и то же положение. Второе очевидно ложно из подобия: всякая иная активная вещь производит species как в темноте, так и при свете Третье истинно, и является [подлинной] причиной [тою, что зрение не действует в темноте], поскольку свет является первым и основным видимым, а потому ничто не может быть увидено без него. Так обстоит дело и в случае других чувств: мы обоняем что-либо только посредством запаха, и осязаем что-либо только посредством четырех первичных качеств, а именно, горячего, холодного, влажного и сухого.

Второе, что требуется для акта видения — это расстояние. Ибо, по всеобщему правилу, чувственно воспринимаемое, расположенное непосредственно на органе чувства, не воспринимается, как говорит Аристотель во II книге О душе. Причиной тому является следующее обстоятельство: всякое чувство имеет место благодаря внешнему распространению [species], т. е. за счет произведения своей силы в среде, с тем, чтобы чувственно воспринимаемый species сделался более пропорциональным чувству, и получил от species чувства более благородное бытие, наиболее соответствующее чувству. И это мы обнаруживаем в случае всех чувств. Относительно зрения это показано ранее; то же самое имеет место и в случае иных чувств, обладающих внешней средой, а именно, обоняния и слуха, ибо Аристотель говорит в XIX книге О животных, что от обоняния и слуха распространяются силы как вода по каналам. И то же относится к чувствам, обладающим не внешней, но внутренней средой, т. е. осязанию и вкусу. Ибо во II книге О животных Аристотель говорит об осязании, что ею средой является плоть, а его инструментом — нерв. Но в XII книге О животных он учит, что при осязании ощущает сама плоть, так же, как при зрении — глаз. И Авиценна в I, II и III книгах О животных утверждает, что ощущает кожа и плоть. Следовательно, чувственная способность, присутствующая в нерве, распространяет свою силу на среду осязания, которой является кожа и плоть. Но вкус есть некое осязание, как говорит Аристотель во II книге О душе, и имеет внутреннюю среду, как и осязание. А потому сила вкуса, присутствующая в нерве, производит свой species в коже и плоти языка, и даже более того — в небе и прочих частях рта, так, что эти части, как представляется, неким образом ощущают вкус.

А тому, на какое расстояние мы можем видеть, если находимся на ровной земле или в горах, учит автор трактата О сумерках [245] , утверждающий, что находясь на ровной поверхности мы видим объекты, находящиеся] на расстоянии около 3 миль, а находясь на высочайшей горе, чья высота составляет в высшей точке 8 миль, мы увидим [объекты, находящиеся] на поверхности земли на расстоянии [до 250 миль, и это происходит потому, что зрению препятствует выпуклость [поверхности] Земли.

245

В Средние века этот трактат обычно атрибутировался Алхазену.

Глава II

О третьем [условии], которым является нахождение видимою непосредственно перед [органом] зрения

Третье [условие] есть нахождение [видимого] объекта непосредственно перед [органом] зрения. Это требуется для видения, осуществляемого по прямым линиям, о котором здесь идет речь, хотя это и не обязательно для видения вещи по отраженным и преломленным линиям. Но это удивительно, поскольку мы слышим звук и обоняем запах, [исходящие] с любой стороны, а также можем почувствовать тепло огня, расположенного сзади, если он силен и жарок. Зрение же, которое является более благородным чувством, на это не способно. А причина этого весьма темна и еще неизвестна мудрецам…

Глава III

О доступном чувству количестве самого видимого

Четвертое, что требуется для акта видения, это то, чтобы вещь обладала количеством, способным быть воспринятым [данным] чувством. Ибо видимое может быть столь небольшим, что не будет увидено. Причина этого в том, что species, исходящие от частей видимого, должны отчетливо упорядочиваться на поверхности хрусталика, будучи при этом воспринимаемыми чувством. Но когда вещь весьма мала, тогда species, исходящие от отдельных частей видимого к частям [зрительного] органа наблюдателя, хотя и различимы сообразно определению количества как того, что делимо до бесконечности, но не различимы чувством…

Раздел IX

Глава I

Пятое, что требуется для [акта видения], это чтобы видимое, которое мы обычно называем объектом зрения, было более плотным, нежели воздух и небо, как учит Алхазен. И поэтому мы хорошо видим воду, ибо она плотнее воздуха, а также испарения, облака, стекло и тому подобные прозрачные [объекты], которые не столь плотны, если сравнивать их с тем, что обладает совершенной плотностью. Следует, однако, знать, что говорит Птолемей во II книге Оптики, а именно, что мы видим воздух или небесную прозрачность издали и со значительного расстояния, хотя и не видим вблизи. Ибо многочисленные [элементы] прозрачного [объекта] на большом расстоянии соединяются, и прозрачный объект предстает зрению так же, как и то, что является плотным на малом расстоянии. Следовательно, [указанные] многочисленные элементы прозрачного [объекта], будучи объединенными, становятся темными: это мы наблюдаем в случае глубокой воды, сквозь которую мы не можем видеть дно, но мы можем наблюдать его сквозь неглубокую воду…

Глава II

Шестое, что требуется для акта видения, — разреженность среды. Ибо если между [органом] зрения и наблюдаемым [объектом] располагается [нечто] плотное, то species не может пройти через него, и таким образом акт видения необходимо прерывается. Но некоторые, хорошо разбирающиеся в оптической науке, возражают, приводя пример с пламенем, которое, будучи расположено между [органом] зрения и наблюдаемым [объектом], препятствует акту видения. Но пламя, утверждают они, есть крайне разреженное тело, в связи с чем Алхазен утверждает в III книге, что разреженность пламени слишком велика. Следовательно, разреженное препятствует [акту видения] больше, чем плотное. Но здесь — значительная ошибка, ибо с необходимостью следует, что пламя плотнее воздуха, т. к. Аристотель говорит во II книге О возникновении и уничтожении, что пламя есть горящий земной дым, а потому превышение меры разреженности может пониматься или как отклонение в сторону недостатка, или как отклонение в сторону избытка, поскольку норма является серединой между тем и другим, как щедрость — середина [Между жадностью и расточительностью. И как жадность отклоняется от меры щедрости благодаря недостаточности, так и огонь отклоняется от меры разреженности, не превосходя ее, но не достигая еe. И это имеет в виду Алхазен, как он сам объясняет в дальнейшем. А если будут возражать, основываясь на примере Линкея, который видел сквозь стены (Боэций в III книге Утешения говорит, что этот Пример приводится Аристотелем), мы скажем, что даже если в отношении зрения Линкея это и верно, это ложно по отношению к человеческому зрению, о котором трактует оптическая наука. Ибо речь здесь идет о нем [т. е. о человеческом зрении].