Избранное

Танки еще не трогались, лишь слышнее стало рокотание моторов. Евстигнеев это заметил и, медленно (все, что он теперь ни делал, ему казалось, он делает медленно) приподняв перед собой руку, поглядел на часы — было одиннадцать сорок шесть,— потом повернулся к Тонечке, все такой же бледной, спокойной и неподвижной, еще немного повернул голову и увидел словно окаменевший профиль своего ординарца Кривенко. И тут Евстигнеев вспомнил, что их было трое, кто оставался с ним после того, как он отправил старшего писаря со всеми документами на запасный КП, трое, а не двое, что сидели здесь сейчас.

— А где Юлдашов? — медленно, как представилось ему, спросил он Кривенко и сам услышал свой голос, который существовал как бы отдельно от него.

Кривенко, прежде чем ответить, судорожно сглотнул слюну.

— Там. Во дворе,— сказал он, и Евстигнеев, переломив в себе что-то, внимательно посмотрел на ординарца.— У лошадей,— добавил, едва шевеля непослушными губами, Кривенко.

Кривенко тоже видел танки за окном, как видела их и Тонечка. Но если Тонечка не очень понимала, зачем начальник штаба сидит здесь сам и заставляет сидеть других, и вообще смутно представляла, что может быть дальше, то Кривенко ясно отдавал себе отчет в том, что они попали в такой переплет, выпутаться из которого было бы великим, невероятным счастьем.

— Пусть пока Митхед встанет у крыльца,— сказал Евстигнеев.

— Есть! — ответил Кривенко как будто резво и слишком уж резво (но в то же время и медленно) вскочил на ноги и, закинув за плечо автомат, вывалился за дверь.

Гул танковых моторов все нарастал, в просветах меж машин уже не мельтешили зеленоватые фигурки, вот головной танк, качнувшись, выпустил из башни острый гремящий дымок — разрыв лег неподалеку в огороде — и пополз, нацеленный на деревню.

— Алло! — сказал Евстигнеев в трубку.— Алло!..

Дежурный телефонист тогда живо соединил его со штабом артиллерии дивизии. Евстигнееву доложили, что потери от первой, довольно неточной бомбежки небольшие и что наши батареи готовятся открыть ответный огонь. Евстигнеев попросил взять

62

под особое наблюдение квадрат один — три (кодовое обозначение места, где находился дот Полянова и где среди обломков «юнкерса» лежал раненый летчик) и немедленно — немедленно! — положить туда два-три снаряда, чтобы разогнать наседающих фрицев.

В артиллерийском штабе, как и во всей дивизии, радовались, что подбит «юнкере» (тем более что, по версии артиллеристов, самолет был сбит ружейным залпом артиллерийских разведчиков), просьбу Евстигнеева приняли близко к сердцу и заверили, что все будет сделано наилучшим образом.

Действительно, не прошло и двух минут, как метрах в тридцати от дота разорвался наш снаряд, который ранил двух немецких автоматчиков и заставил попятиться всю группу, к большой радости Полянова и его товарищей политработников, разгоряченных стрельбой и особенно счастливых потому, что они, как им думалось, на практике доказали эффективность прицельного залпового огня из винтовок в борьбе с вражеской авиацией: они, четверо, по команде Полянова дали залп в нарастающее серебристое брюхо «юнкерса», и тот врезался в землю…

Евстигнеев снова вышел на улицу. Солнце, перемещаясь к югу, заметно поднялось над горизонтом, и теперь все пятикилометровое поле под Вазузином лежало как на ладони. Гудели где-то невидимые самолеты, короткими, но частыми очередями погромыхивали крупнокалиберные вражеские пулеметы, еще более короткими очередями, экономя патроны, постукивали «максимы», и беспрерывно, нервно, раскатисто хлопали на всем обозримом пространстве винтовочные выстрелы.

Подняв к глазам бинокль, Евстигнеев ждал, когда вторично заговорят наши батареи и пехота двинется за огневым валом. И как это часто бывает, когда чего-то напряженно ждут, ожидаемый момент проскочил незамеченным.

Евстигнеев не расслышал звука первых орудийных выстрелов. Он лишь увидел, как впереди почти одновременно взметнулось несколько дымных кустов — прогрохотали разрнвы,— потом немного подальше и покучнее в расположении вражеской обороны опять выросли дымные грохочущие кусты, и на участке Еропкина поднялись и, переваливаясь с боку на бок, с винтовками наперевес побежали к дотам бойцы, но уже через десяток секунд они снова ткнулись в снег, и воздух наполнился безостановочным низким стуком тяжелых пулеметов. Левее, на участке Кузина, тоже побежали вперед по глубокому снегу и тоже упали, сбитые пулеметным огнем.

И в третий раз у самой линии дотов вспыхнуло несколько грохочущих дымков, запрыгали светлые фигурки командиров,

63

поднялись и почти тут же упали в снег серые кучки бойцов, потому что вся эта полоса снежного поля вновь запестрела косыми столбиками немецких минометных разрывов.

Евстигнеев длинно, грубо выругался и опустил бинокль. Все повторялось: доты стояли целехонькие, надежно укрывая противника от наших снарядов; пехота была не в состоянии прорваться сквозь плотный огонь вражеских пулеметов, к тому же бежать ей надо было по цельному снегу; и в довершение всего, как обычно, косящие налево и направо минометные разрывы и приближающийся грозный гул очередной группы «юнкерсов».

— Товарищ подполковник, к телефону! — приоткрыв дверь, позвал Синельников.

Звонил командир дивизии. Евстигнеев думал, что Хмелев спросит, как он всегда спрашивал в ходе каждого боя, нет ли каких новых распоряжений сверху, но комдив заговорил о другом.

— Послушай, дорогой товарищ, что мне тут голову морочит… ну, как его, фу, дьявол! Ну… Кузин! — Хмелев, нервничая, часто забывал кодовые имена командиров.— Вот он ссылается на Зарубина, а Зарубин — на тебя, действует, мол, по твоим указаниям… Ты догадываешься, о чем речь?

— Да, товарищ Владимирский. Но то, что придумал Зарубин, не противоречит…

— Противоречит, противоречит! — сдавленным басом прокричал Хмелев (чувствовалось, что его душит кашель).— По-моему, мы с тобой условились… Должен предупредить… не превышай… пока ведь я командую!..

Некогда было, да и невозможно объяснить все по телефону.

— Ясно. Есть! — побледнев от обиды, ответил Евстигнеев, услышал грохот первых бомбовых разрывов и посмотрел в окно. От Вазузина темной рокочущей волной надвигались немецкие бомбардировщики. Часть самолетов уже кружила над полем, другая, большая часть шла бомбить тылы.

— Воздух! — кричал в сенях Синельников.

— Все в блиндаж! — приказал Евстигнеев.

В этот момент закрылось солнце, и дом очередной раз встряхнуло. Следующая партия бомб, очевидно, должна была обрушиться на Мукомелино и Старково. И правда, едва Евстигнеев со своими штабистами успел спуститься по глинистым ступеням в блиндаж, отрытый в сарае того же дома, как над головой глубоко рвануло, и на столе в жестяной банке заметалось пламя коптилки.

64

Через полминуты блиндаж вновь был освещен спокойным желтоватым светом. Аракелян сел к сколоченному из старых досок столу и, открыв планшетку, начал писать оперативную сводку. Синельников, стоя в темном углу у выхода, держал в руке телефонную трубку и воркующим голосом чуть слышно произносил слова, понятные, казалось, одним связистам. Старший писарь, достав из чемодана папку, подсел к Аракеляну, приготовил чистую бумагу, копирку и стал перочинным ножичком оттачивать карандаш.