Избранное

— Ну спасибо, молодцы ребята! Еропкина срочно, слышишь?— срочно эвакуировать и об исполнении доложить мне. Ты понял меня, друг?

— Абсолютно, товарищ Суздальский.

18

Из всех загадок бытия, вероятно, самая большая загадка — время.

Пять немецких танков, рыча моторами и покачиваясь, ползли на деревню Мукомелино все с той же скоростью, не превышающей скорости пешехода, но не занятому в эти минуты делом ординарцу Кривенко казалось, что танки несутся с сумасшедшей быстротой, и время несется с сумасшедшей%быстротой, и он, Кривенко, обязан немедленно что-то предпринять, чтобы спасти жизнь себе и своему командиру и тем выполнить свой долг. Вот почему на гневный вопрос-предупреждение: «Паника?!» — Кривенко, вполне сознавая, что ему грозит, решился сказать еще раз:

— Надо уходить, товарищ подполковник!..

Телефонистка Тонечка, которая так же, как и Евстигнеев,

90

была поглощена ожиданием разговора с командующим, потому что после этого разговора она могла наконец отключиться, томилась из-за того, что время в ее представлении тянулось ужасно долго. Правда, стоило ей хоть немного отвлечься и подумать о том, каким жестоким показал себя подполковник Евстигнеев, пославший на передовую Зарубина и сделавший такой несчастной ее любимую подругу Инну, стоило Тонечке только об этом подумать, а потом взглянуть на окно, за которым почему-то ползли, приближаясь к деревне, фашистские танки, как сз мгновенно пронизывал удушливый страх и время устремлялось через нее с головокружительной скоростью. Инстинктивно защищаясь, она переключала внимание на механические шумы в телефонной трубке, вновь принималась ждать, и время останавливалось, и страх умерялся, и тогда на ее спокойном бледном лице с острыми карими глазами проступало то чуточку надменное и презрительное выражение, которое так озадачило Евстигнеева.

Сам же Евстигнеев, убежденный, что он сделал все, чтобы не допустить появления здесь, у Мукомелина, контратакующих вражеских танков, уверенный, что от его доклада командующему зависит очень многое, и главное — честь, жизнь, достоинство прекрасных людей, а значит, и успех будущих боев, рассчитавший все, что можно было рассчитать, сам Евстигнеев воспринимал время как вилку, в которой оказалась зажата его жизнь.

Он достал пистолет, чтобы привести в чувство струсившего Кривенко, и ему показалось, что он потратил бездну времени на то, чтобы расстегнуть кобуру, ухватиться за тяжелую холодную рукоять и вытащить свой ТТ-1.

Он доставал пистолет стоя, и только благодаря тому, что стоял, он увидел, как из-под окна метнулась через дорогу навстречу ползущим танкам тонкая фигурка Юлдашова с большой связкой гранат, и вместе с восторгом, сладко кольнувшим его, Евстигнеева, душу, он понял, что никакого времени нет, и страха нет, и смерти нет, а есть эта сосновая, в солнце, потрескивающая невидимыми электрическими разрядами изба, и есть сладкий укол восторга-любви к Юлдашову, и все, что сейчас есть в нем, в Евстигнееве, и вокруг него, пребудет вечно.

Так ему представилось, и в этот момент (на пятой минуте ожидания, в одиннадцать пятьдесят) в трубке щелкнуло и раздался такой неправдоподобно знакомый, только будто чуть поблекший голос командующего:

— Слушаю тебя, Суздальский…

— Василий Васильевич, войска уральцев вынуждены с боем отходить,— затверженно произнес Евстигнеев.— Нам не удалось закрепить первоначальный успех, не удалось потому…— И Ев-

91

стигнеев сжато и точно доложил Пасхину, как протекал бой на протяжении последних двух часов.

Он не знал, что Пасхин, приехавший вместе с представителем Ставки в соседнюю дивизию, неожиданно появился в доте, где был КП Полянова и, понаблюдав оттуда за боем, двинулся со своей охраной в расположение первого стрелкового батальона, который вторично уже поднимался по команде Зарубина в атаку.

Не знал Евстигнеев и того, что Пасхин видел собственными глазами решительный бросок уральцов в центре, отчаянные попытки прорваться на участке городского кладбища, мощный заградительный огонь немецких пушек и, наконец, небывалую по ожесточенности бомбежку двадцати четырех «юнкерсов», сровнявших с землей огневые позиции нашей артиллерии.

— Примерно с полчаса назад,— продолжал Евстигнеев,— мне доложили о геройской смерти в бою командира полка Полянова и командира батальона Зарубина. Тогда же оборвалась связь с Владимирским, и пока неизвестно, где он и что с ним. Сейчас пять немецких танков подходят к моему дому… остается метров четыреста…

— Все ясно,— непривычно глухо прозвучало в трубке.— Могу тебя проинформировать, что Хмелев убит… к несчастью, убиг, пытался увлечь личным примером… Так что принимай хозяйство и чтобы к исходу дня восстановил положение. Помощь получите хорошую… Все?

— Еще два слова,— сняв шапку и став навытяжку, напряженно сказал Евстигнеев.— Позавчера я не вручил вашего письма Владимирскому… об ответственности, если не будет взят Вазузин. Не счел возможным, и, как убеждаюсь, правильно.

— Вот как?! — Чувствовалось, что Пасхин поражен.— Ладно, сейчас будем расстреливать твои танки, а ты уходи на зэкапэ. Это мой тебе последний приказ как Василия Васильевича. Будь здоров, Суздальский. Воюй грамотнее.

— Есть!—ответил Евстигнеев и пожал плечами. Он отдал трубку Тонечке и встретился с ее удивленным испуганным взглядом.

— Отключайся, уходим на запасной капэ,— сказал он ей.— Кривенко! — повысил он голос, потому что рядом в огородах металлически звонко ударили орудийные выстрелы батарей армейского резерва.— Иди верни Юлдашова.

— Слушаюсь,— пролепетал едва живой Кривенко, однако пулей вылетел в дверь.

— Да не надо сматывать провод, отключайся и уходим! — озабоченно и хмуро сказал Евстигнеев Тонечке, взял со столика оставленную Зарубиным заметку и спрятал в полевую сумку.

ПЯТЬ ЧАСОВ ДО БЕССМЕРТИЯ

1

‘ Карбышев стоял в строю таких же, как ои, изможденных людей и медлительно разглядывал темное пятно, проступившее на цементированной стенке над входом в душевую. Кажется, ничего ему так не хотелось, как сойти по истертым ступеням в теплый подвал, сбросить полосатое тряпье и подставить иззябшую спину под горячий дождик.

Он очень устал. Всю минувшую ночь и половину нынешнего дня их везли в скрипучих товарных вагонах, ледяной ветер разгуливал по полу, пронизывал острыми сквозняками, и невозможно было не только заснуть — просто согреться.

Хорошо еще, попался опытный напарник. Когда несколько дней назад в Заксенхаузене сформировали их команду из лазаретных дистрофиков, Николай Трофимович на первой же проверке стал рядом и после уж не отходил. В пути он придумал садиться по пятеро, «звездочкой»— спина к спине, и, обхватив грудь руками и подтянув колени, колотить что есть мочи дерезянными подошвами по полу. Делалось вроде потеплее. Во всяком случае, никто из них, сбившихся в «звездочку», к утру не замерз. На другой половине вагона при выгрузке в Маутхаузене нашли семь окоченевших трупов, а на их с Николаем Трофимовичем стороне — ни одного.