Избранное

Карбышев неторопливо оглянулся. Красное морозное солнце, прежде чем скрыться за крепостной стеной, очистилось от пелены облаков и осветило розовым светом пестрый изломанный строй новоприбывших. Вся передняя часть лагеря, от массивных вахтенных башен до первого ряда жилых блоков, тоже розово засветилась, и он решил получше рассмотреть, что это такое — Маутхаузен. Не любопытства ради. Чтобы убедиться, что Маутхаузен не исключение. Ну конечно. Вон из угловой башни с застекленным верхом торчит дуло

93

тяжелого пулемета, а под ним на изогнутых кронштейнах ряды колючей проволоки с белыми точками изоляционных катушек; вон тощие фигуры здешних заключенных в полосатых шапках и, как в других концлагерях, рядом — немногие сытые, в теплых пиджаках и фуражках: блоковые, капо, писаря…

Он, если ему суждено выжить, напишет книгу о концентрационных лагерях. Главная мысль ее будет состоять в том, что гитлеровский концлагерь — это прообраз мира, который уготавливал человечеству фашизм. Разогнать людей по национальным загородкам, узаконить культ грубой силы, утвердить на веки вечные социальный порядок, при котором большинство будет работать на износ, а меньшинство поглощать плоды чужого труда,— разве все это не осуществлялось на практике в концентрационных лагерях рейха?

«Непременно напишу такую книгу,— подумал Карбышев.— Если, конечно, суждено. Впрочем, что за мудрая оговорка? Само собой разумеется — если… А пока будем довольны и тем, что ни усталось, ни холод не лишили меня способности размышлять. Сказано же: «Cogito ergo sum» — «Я мыслю, следовательно, я существую». По этим условиям надо бы добавить: «Существую — значит, борюсь, значит, надеюсь».

Он всмотрелся в темное, с расплывающимися краями пятно на цементированной стенке и понял, как оно образовалось. Каждый раз, когда открывают дверь в душевую, изнутри вырывается клубок теплого влажного воздуха. Этот клубок ударяется в стенку и, подобно лопнувшему мыльному пузырю, оставляет после себя мокрый потек. Значит, за дверью обыкновенная душевая— eine Badeanstalt, а не газовая камера, замаскированная под баню.

Он снова почувствовал, что очень устал, замерз, и ему опять нестерпимо захотелось поскорее встать под струю горячей воды.

«В сущности, я старик,— размышлял он.— Мне шестьдесят четыре, а если числить один военный год за два мирных — шестьдесят семь. Даже больше: ведь я побывал не на одной войне! И целый букет болезней: склероз сосудов сердца, хронический бронхит, авитаминоз… всего не упомнишь! Ноги вот распухли, и не слышу на одно ухо после контузии. Дед…— сказал он себе.— Ну и пусть дед. Я хочу быть дедом, хочу увидеть свою бабку, хочу увидеть сына, дочек, внучат. Я и есть самый натуральный дед… Милая Ляля, дорогой друг мой, как же я соскучился по тебе, девочка моя!»

Не было еще случая, чтобы воспоминание о старшей дочери не взволновало его. Она была его повторением: по складу ума, по горячности характера, даже внешне — в чертах лица; особен-

94

но радостно сдружились они в последние предвоенные годы, когда, окончив школу, дочка решила идти по стопам отца и поступила в Военно-инженерную академию. «Девочка моя!..» Он начал быстро покашливать, одновременно торопливо смаргивал слезу.

Лагерь между тем исподволь погружался в пепельные сумерки. Розовой оставалась только застекленная верхушка угловой башни, да и то морозный закатный свет на стеклах быстро тускнел. Даль делалась зыбкой, границы предметов стушевывались, решетки на узких окнах вахтенной башни и массивное, грубой ковки железное кольцо на стене представлялись чем-то мучительно-нереальным, как в тифозном бреду.

2

— Ахтунг!

— Ахтунг!.. Внимание!.. Увага!.. Силянс!..— напряженно побежало по рядам заключенных, выстроенных на площадке между сложенной из дикого камня лагерной стеной и зеленым зданием бани-прачечной.

— Товарищ генерал, идут…

— Что?

— Мютцен аб!

«Мютцен аб» — Карбышев расслышал и снял полосатую шап-ку-блин.

Против него остановился крепкого сложения оберштурмфюрер с серебряным изображением человеческого черепа на околыше фуражки. У оберштурмфюрера были круглые, как у птицы, глаза и маленький аккуратный рот. В некотором отдалении стали три эсэсовских унтера.

— Карбишефф?

— Генерал Карбышев,— поправил он.

Он привык к этому вопросу, привык, что в каждом новом лагере, куда его привозили, возле него останавливались немецкие офицеры и, кто вежливо, кто бесцеремонно, кто туповато-почтительно, разглядывали его.

— Генерал-лейтенант?

— Да.

— Меня поражает его дерзость, оберштурмфюрер! — издали сказал по-немецки один из унтеров.— Позвольте напомнить этому наглецу, как он обязан вести себя…

— Спокойствие, Пеппи.—Оберштурмфюрер продолжал рассматривать Карбышева цепким птичьим взглядом.— Люди всю жизнь делают разные глупости, мой добрый Пеппи, но я не

95

знаю ни одного, кто не раскаивался бы в свою последнюю минуту… Вы того же мнения, генерал?

Карбышев не ответил.

— По моим сведениям, вы владеете немецким и французским… Но, может быть, вы считаете ниже своего достоинства разговаривать с простым эсэс-оберштурмфюрером после того, как с вами беседовали высшие чины рейха? — Офицер вдруг пристукнул каблуками.— О, смею вас уверить, экселенц1, я не столь дурно воспитан, чтобы без надобности докучать вопросами такому ученому господину, как вы…

— Я не говорю по-немецки,— сказал по-немецки Карбышев.

— Вы стесняетесь дефектов произношения. Как это трогательно!— продолжал оберштурмфюрер.— А я лелеял надежду, что вы снизойдёте до простого солдата — вы ведь всегда были снисходительны к простым солдатам, господин генерал, и согласитесь ответить на несколько вопросов…

Надо было понять, что кроется за развязной болтовней эсэсовца, и Карбышев сказал:

— Задавайте ваши вопросы.

— Оберштурмфюрер, это невыносимо! Разрешите уйти, или я немедленно сверну ему шею,— мрачно пробормотал тот, кого офицер называл ласкательным именем Пеппи,— широкий, почти квадратный детина с серым лицом.

— Совсем наоборот, мой милый,— слегка оживился оберштурмфюрер.— Тебе следует внимательно смотреть и слушать… и запоминать, не правда ли? Вполне вероятно, что нам не представится другой возможности побеседовать со столь выдающейся личностью, как его превосходительство профессор, доктор Дмитрий Карбышев… Итак, господин генерал, с вашего разрешения ставлю первый вопрос. Не считаете ли вы, что самым дорогим для каждого смертного является его собственная жизнь?

— Считаю.

— Благодарю. Я почти не сомневался, что вы ответите именно так… Соблаговолите, экселенц, ответить на второй вопрос. Если самое дорогое — собственная жизнь, то как надо расценивать тех, кто жертвует ею во имя умозрительных абстракций?

— Смотря по тому, какой смысл вкладывать в понятие «умозрительные абстракции»,— сказал Карбышев.— Великие идеи неотделимы от жизни. Служить им — и значит жить…

— Следовательно — я ставлю третий вопрос,— с вашей точки зрения, нельзя назвать безумцами или глупцами людей, которые сознательно отдают жизнь за то, что им представляется великой идеей?.. Да или нет?

1 Ваше превосходительство.

96

— За то, что на самом деле великая идея,— да.

Оберштурмфюрер повернулся к квадратному унтеру, вероятно своему помощнику.