Кадын

Хоть встречала я уже степских, не ожидала, что оторопею, увидав сразу одиннадцать мужчин, таких больших, совершенно чужих, глядящих на мир сквозь узкие щели глаз, словно бы за ними скрываясь. Как красные волки, которые стаей могут легко задрать большого оленя и сожрать даже кости, оставив одни рога.

— Легок ли ветер? — отвечал мой отец. — Не забыл ты наш стан, Атсур, не забыл и слова люда, что тебя вырастил.

— В вашем стане без перемен, — говорил молодой царь, спешившись. — Приехал бы такой высокий гость, как ты, ко мне, сейчас бы тридцать слуг твоего коня под уздцы вели, пятьдесят слуг под ноги тебе кидались, чтобы спустился по их спинам ты. Здесь же все, как и раньше было.

Он приблизился к отцу, и несколько мгновений они смотрели друг другу глаза в глаза, будто бы изучали, — два царя, молодой, с гладким, сухим лицом, и старый, с седой бородой. Только после положили правые руки на плечи друг другу, приветствуя.

— У меня найдутся люди, чтобы взять заботу о твоих лошадях и спутниках, — отец сказал.

— У них с собой шатры, они поставят их там, где ты им укажешь, царь.

— Пусть так, сейчас же проходите все вместе в дом, к трапезе.

Мы посторонились с Санталаем, давая царям пройти. Атсур, пригибаясь при входе, взгляд на меня кинул — как плеткой прижег меня этот взгляд. Мы с братом зашли следом. Слуги уводили коней и верблюда за дом, люди Атсура внутрь втягивались, а от подножья холма, видела я, приближались старшие братья.

Цари уже у очага сидели. Старая мамушка ставила столики перед ними, служанки вылавливали куски мяса из котла. Атсур говорил:

— Я вижу, даже слуги в доме твоем те же, эту женщину я помню еще с зубами.

— Добрых коней кто меняет? — отец отвечал. — А в степи новые порядки не ты ли завел? Слышал я, крепкие бои с братьями держать тебе приходилось.

Быстрый взгляд метнул Атсур — и опять спокойный сидел.

— Мой меч знал сражения, то правда. Но где твои дети? Или те возмужалые воины, кого я заметил здесь, твои младшие?

Он вел себя, как равный с отцом и по возрасту, и по силе. Мне не нравилось то. Но отец кивнул, и мы с Санталаем приблизились к очагу. Он нас представил. Мы стояли молча, как положено младшим, Атсур же не сводил с меня своих глаз. Я не отводила взгляда.

Вскоре пришли другие братья, а люди Атсура молчаливой громоздкой бурой массой расселись на гостевой половине дома. Всем достались мясо и хмельное молоко. Гости брали еду обеими руками, ели быстро и жадно. Мы не спешили. Мне неприятно было на них смотреть.

— Кто едет в гости зимой, за долгим разговором едет, — начал отец. — Но и то еще знает, что в голодную дорогу он едет, — или будет жить до весны.

Атсур на это расхохотался:

— О том я не думал, как обратно поеду, ты прав, — сказал. — Но в наших степях нет большого снега, суметь бы выйти из ваших лесов. Я же за важным делом к тебе приехал, оно одно меня в дорогу толкало. Только позволь сначала о другом речь повести, разговор же большой до того часа оставить, когда все нас покинут.

— Мои дети — это я сам, — отец отвечал. — Только твои люди здесь лишние, распорядись ими и говори.

— Нет, добрый царь, не время сейчас, — Атсур настаивал. — Давай веселиться, а остальное оставим на вечер. Я с миром приехал и дружбой, закрыть хочу все старые розни. Прими от меня дары.

Он крикнул на своем языке, и три его человека, выплюнув недоеденные куски, бросились вон из дома, вытирая руки о шубы. Атсур пил хмельное молоко, на меня все тяжелее и дольше глядя. У него были резкие черты, широкие скулы, загнутый книзу нос и кожа красная, словно от ветра. Я решила совсем не смотреть на него.

Наконец те трое вернулись, неся три тюка. Положили их перед очагом. Сперва разрезали узлы на самом большом. Там были отрезы шерстяных тонких тканей желтого и белого цветов, широкие бронзовые пряжки на пояса и войлочные, яркие, цветами разрисованные чепраки. Все это слуги разложили по шести кучам.

— Я помнил, что шесть сынов боги послали тебе, царь, — молвил Атсур. — Эти дары твоим сыновьям и их прекрасным женам.

Люди стали обносить братьев, те благодарили Атсура кивками и поднимали чаши. Разрезали веревки на втором тюке. Там лежал широкий пояс из бронзовых пластин с выбитыми узорами из точек и кругов, на толстой кожаной основе, с такой же большой пряжкой, на ней птица была с глазами из красных каменьев. На поясе висели богато украшенные камнями и тонкими пластинками серебра ножны, из них торчала рукоятка меча, по размерам схожего с нашим, тоже богато украшенная. Еще в том тюке было бронзовое плоское блюдо с рисунками овец и козлов и дорогой чепрак из шерстяной ткани, крашенной пурпуром, с рисунком золотой нитью. По бокам чепрака висели кисти из красных нитей, три такие же были на ремне на грудь коню.

— Эти дары для тебя, царь, — сказал Атсур, и слуга поднес все отцу. — Не хмурься, что не дарю тебе золота, как подобает такому владыке. Эти вещи принадлежали моему отцу, а он был великий царь, ты знаешь. Лишь эти ножны и рукоять изготовили по моему приказу. Я велел не делать только клинка. Я не знаю размера твоей руки и побоялся оскорбить тебя, если сделали бы меньше. Велишь своим кузнецам вбить тот клинок, какой тебе подойдет.

Атсур лукавил, мы все поняли это: его земли были бедны на железо, и хороших кузнецов он не имел. Атсур не хотел показать свою слабость в этом. Отец с хмурым лицом принял дар, — чтобы не оскорбить гостя. Атсур не мог не заметить того, но не подал вида. Слуги уже развязали третий, малый сверток, и молодой царь неожиданно поднялся с места и сам подошел к нему.

— Я вез подарки для женщин этого дома, — сказал он и взял в руки деревянную чашу с точеной крышкой, размером с крупное яйцо. Он извлек оттуда бусы с прозрачными зеленоватыми камешками нефрита. — Но я вижу, царь не взял себе новой жены, значит, эти бусы я подношу твоей дочери, прекрасной лицом и черной бровями. Также я подношу ей и этот дар, в надежде, что не буду отвергнут. — И он достал крохотные серьги.

Кровь прилила к моему лицу: серег было две, а у нас две серьги дарит мужчина той деве, которую хочет взять женой к себе в дом. После свадьбы одну носит муж, другую — жена.

Я не знала, как поступить. Обернулась к отцу — тот смотрел на Атсура. Все братья тоже тяжело, с угрозой уставились на него. Гость же взял подарки и подошел ко мне, протягивая их.

— Я думаю, в ваших краях этот дар не имеет такого значения, как у нас, царь. Иначе я не знаю, как мне на это смотреть, — молвила я наконец, поняв, что отец ждет моего слова.

— Я помню ваши обычаи, царевна, — учтиво ответил гость, и кровь с новой силой бросилась мне в лицо.

— Значит ли это, что такова цель твоего приезда? — спросил отец.

— Когда я ехал, я не знал, сбрила ли Ал-Аштара свои девичьи волосы, — сказал степской царь. — Твои люди, встретившие меня в дороге, вселили в меня добрую надежду, и я стал торопить коней, чтобы скорей увидать цветок твоего рода. Но когда я приехал, то испугался за свои глаза: слишком легко ослепнуть от такой красоты.

Как по озеру проходит рябь от ветра, так прошла она среди моих братьев. Атсур не повел бровью. Я ощущала в себе слабость, ладони мои вспотели и похолодели, я не могла прямо смотреть ни на кого. Но все молчали, как если бы сказана была бестактность и люди не знали, как исправить это, не нанеся б'oльшую обиду. Атсур взял серьги двумя пальцами и поднес к моему лицу. Я подняла глаза. Помню, тогда я отметила, что ногти его были сильно грязны.