Кадын

— Вырядилась беременной! Тварь! Мерзавка! Блевотина люда! Думала укрыться от боя?! Вместо твоей жирной спины стрела нашла честного воина. Зачем ты осталась жива? Зачем не легла сама на свой меч?

Она завыла по-песьи и повалилась наземь, стала орать и кататься. Наши кони шарахались и не желали стоять рядом с ней.

Я хотела убить ее тут же, но Очи остановила:

— Пусть Камка судит.

Мы подняли ее с земли и плетками заставили идти вперед. Камке даже не пришлось ничего объяснять, она сразу все поняла. Ак-Дирьи застыла от взгляда Камки, вся жизнь, казалось, оборвалась в ней. А та закинула голову и стала спрашивать духов, после чего произнесла одно только слово, направив его, как удар, в грудь Ак-Дирьи. Это было ее тайное имя, и, услышав его, она завизжала, закричала, упала на землю, стала кататься в пыли, выть и царапать себе лицо — духи принялись пожирать ее, лишенную имени, открывшую доступ к сердцу.

— Казните ее как предателя, — сказала Камка и отвернулась.

Орущую, безумную девицу без имени отвели за стан и разорвали конями. Ее останки не отдали огню, ее не проводили в бело-синее.

Еще несколько дней мы с отцом жили у Зубцовых гор, завершая все, расставляя дозорные стойбища по границе со степью, деля полученное добро между людьми, одаряя героев, распоряжаясь ранеными. Все это время шатер Камки рядом с нашим шатром стоял, и часто с глазу на глаз они беседу вели: царь, вождь люда, и Кам, вождь духа. Когда же все стало ясно и доделано, так же вместе двинулись мы в царский стан, и в нашем доме не я, а Камка зажгла очаг от походной чаши-Табити. Она и Очи остались у нас тогда.

Наутро отец отправил вестников за главами родов, желая собрать их для совета, а после отпустил всех служанок, кроме мамушки, из дому, велел не пускать просителей, которых много съехалось в стан, ожидая отца, подозвал меня, и Очи, и Камку, и стал говорить так:

— Мое время подошло, и время того люда, который я привел в эти горы, кончается тоже. После этой войны люд не сможет быть прежним. Много лет назад мне сказали то духи, и вот все сбылось. Из всех моих детей бело-синий оставил мне лишь дочерей. Я повинуюсь его воле, я оставляю Ал-Аштару своей наследницей.

— Царь, зачем ты говоришь это сейчас, зачем прощаешься? — перебила я его. — Твои силы еще с тобой, твои люди ждут от тебя решений и благодарят за то, что ты остался жив после этого боя.

— Я остался, чтобы не было споров между наследниками. Силы мои ушли уже в бело-синее вместе с моими сынами. Пустой бочонок мертвым грузом лежит за домом, кому это надо, дочь?

— Скажи ей, царь, все, — сказала вдруг Камка. — Она не понимает.

Отец кивнул.

— Тебя последней, Ал-Аштара, послал мне бело-синий прежде, чем умерла твоя мать. Я не стал брать в дом новую женщину и решил уже не иметь больше детей. Но скоро после этого пришла она, — он указал рукою на Камку, с закрытыми глазами слушавшую его. — Она — настоящая мать всего нашего люда, потому что она дает имя и защиту, а другие женщины — только жизнь. И она сказала то, что ей стало известно от духов, что свершается сейчас перед нами: она сказала о великой силе, идущей со степи, о сильнейшем ветре, который унесет в бело-синее не только всех моих сынов, но и большую часть люда, а другую изменит так, что прежними им не быть.

— Эта сила только зреет в степи, — промолвила Камка. — Та битва, что случилась сегодня, лишь ненадолго ее остановит. Наступит день, и река, переполнившись, покинет свои берега, и тогда понесется на запад, сметая люд, неся перед собой осколки целых народов. Все перемешаются в этой реке, и, когда отступит вода, осядут новые люди на новых землях. Но это нескоро будет. Наших потомков в то время уже давно поглотит бело-синий.

— Ты видишь дальше, чем доступно уму, — сказал отец. — Мой же разум сейчас притупился.

— Продолжай, царь.

— Я не мог не верить ей и тогда так же, как сейчас. Она сказала, что моя дочь станет царем после меня, а ее дочь будет после нее камом и вождем духа. Она попросила у меня эту дочь, и я дал ей то, что она хотела. Нынче сбывается все, и вам наследовать нам.

Мы молчали с Очи. Слов не было в наших сердцах. После Камка поднялась и сказала:

— Как сменяются звери в лесу, никто не замечает того. Вам объявлять обо всем людям, а нам раствориться в горах. Осенью Камка снова придет за девочками, давать посвящение. А ты, дочь, — обратилась она вдруг ко мне, и сердце мое сжалось от ее слов, — помни, что ээ Торзы любит тебя, и не бойся его, когда позовет. Остальное все тебе легко дастся.

И она вышла вместе с Очишкой из дому. Дверь хлопнула, мы остались с отцом вдвоем.

Когда уходит кам, никто об этом не знает. Он растворяется в лесу, улетает с духами и птицами. Без оружия и коня уходит один в тайгу, и его след теряется: он исчезает.

Мы же с отцом жили еще три дня вместе, ни на миг не оставляя друг друга. Я не верила, что он скоро покинет меня. Он же молчал об этом. За это время приехали главы родов, а отец успел передать мне все, чего еще не было в моей голове и сердце. Он успел решить те просьбы, с которыми его ждали люди, и в каждом слове его, в каждом решении была особая забота и мудрость — потому что он был близок тогда к бело-синему.

Когда же собрались главы, он объявил им о том, как поступает. Почти все сменились главы тогда: кто погиб в бою, кто лежал с ранами, вместо них пришли младшие сыновья или средние, если и младших не стало. Талай занял место своего отца, умершего от тяжелых ран. Все эти мужчины молча слушали царя и глядели на меня так, что я испугалась: зачем дает бело-синий власть мне? Отчего не оставил меня простым воином?

Отец снял с себя шапку, на которой барс выпускает изо рта оленя, и сам надел ее мне на голову. Я ощутила, сколь тяжела и велика она мне. После он поднялся и пересел в один ряд с мужчинами. Поколебавшись, я села на его место, и тогда все главы родов стали подходить ко мне и припадать на колено, приветствуя нового царя. Отец сделал так же, последним в ряду. Служанки принесли свежего молока, медовых орехов и конской крови, и все мы по очереди отпили из сосуда и съели орехов — так подтверждали передачу власти и верность ей.

А когда ушли все главы, отец попрощался со мной, развязал пояс и перестал носить в себе свет жизни. Мое сердце рыдало, когда уходил он из дома. Только верного коня взял он с собой, с ним и шагнул в бело-синее.

Те, кто сам распустил пояс, уходят неслышно, сколько бы ни прожили с того момента на свете. Их уже все равно что нет, по ним не устроят поминки, не заплачут дети. Они уходят, шагнув с кручи или исчезнув в реке. Они растворяются в мире, оставив по себе только память. Так сделал и мой отец.

Много горя было в те дни, но последнему еще суждено было свершиться.

Вечером, когда не стало отца и я сидела одна в доме, подавленная тяжестью царской шапки и пустой тишиной вокруг, вдруг вошел Талай. Я поднялась, хотела подбежать к нему, но он вошел так нерешительно, так странно на меня глянул, что я остановилась.

— Легок ли ветер, царь?

— Легок ли ветер, конник Талай?

Он приблизился, поклонился огню и сел, глядя на меня по-прежнему странно.

— Я не знаю, как говорить с тобой, — сказал он потом. — Я шел не к царю, а к его дочери, и верно был должен прийти раньше, но я опоздал. Твой отец уже отдал шапку. Я не знаю, что делать теперь с моими словами, но они меня жгут.

— Для тебя я всегда останусь другом, а не царем, Талай. Я Ал-Аштара для тебя, девочка, которую ты обучал скачкам.

Он закрыл вдруг глаза и счастливо улыбнулся:

— Как хорошо, что ты сказала это! Ведь именно ту девочку я мечтал взять женою в свой дом, и так больно мне было видеть сияние ее пояса Луноликой.

Он посмотрел мне в глаза — я не знала, что ответить. Гордость и закон Луноликой матери дев велели выгнать его, но мое сердце полно было нежности, и я молчала.

— Мой отец умер, и я стал нынче главой нашего рода. Мне надо брать жену в дом, но я пришел к тебе, чтобы взглянуть на тебя в последний раз. Не бойся, Ал-Аштара, я помню, кем ты была и кем стала. Но то, что живет во мне, гораздо сильнее меня.