Кадын

Но как встала я напротив него, спокойно, готовая к бою, шепнул мне мой ээ-царь, что мысли тайные мальчик этот в голове имеет. Странны слова его, и поступок для ребенка был странен. Не иначе, кто-то его надоумил так сделать. Не иначе, что-то с собой он имел, чтобы не силой одной победить меня.

И вот, думая так, пустилась я в бой, близко его не подпуская, осторожно за всеми движениями его следя. Он бился верно, но слабо. Пытался метить клевцом в мякоть руки или ноги — бой не до смерти у нас был, до падения или первой крови. И все старался еще так сделать, чтобы с левой стороны приблизилась я. Но я заметила это и отстранялась.

Так мы крутились, будто бы не решаясь серьезно биться, словно чего-то опасались оба. Мои воины, видя со стороны это, принялись в нетерпении покрикивать:

— Не жалей его, госпожа! Бей! Что сосунка бережешь? Выскочка! Какой это воин, если на ногах еще стоять не умеет! Не береги его!

Тут я заметила, что в левой руке Алатай что-то скрывает: кулак не расслаблял он, хотя надобности в том для боя не было. Уже и костяшки побелели от напряжения. Надо было раскрыть его хитрость. И вот, прыгнув на него прямо, я приняла удар его клевца на свой, отвела в сторону и всем телом подалась вперед, будто хочу повалить. Тут он замахнулся рукой мне в лицо, но я только того и ждала: в последний момент отпрыгнула вправо и руку его с клевцом заломила. Мальчишка вскрикнул от боли, извернулся и скорчился. Мои воины закричали, Эвмей спрыгнул с коня и схватил мальчика за левую руку, разжал кулак: на ладони налип ярко-красный едкий порошок, который с желтыми караванами нам привозят, очень дорогой и редкий, его добавляют в мясо, чтобы жгучесть огня придать. Эвмей выхватил свой меч — больше и острее наших коротких кинжалов был он у него.

— Я отрублю ему руку, царь! Он нечестно биться хотел!

— Те, трясогузка, — спокойно, с укором сказала я, глядя на стоявшего на коленях, поверженного мальчика. Эвмей все еще держал его руку высоко. — Осмеять вздумал меня. Зачем же при всех решил биться или думал, мои воины дали бы тебе после уйти живым?

Алатай молчал. Лицо его неожиданно твердым стало, спокойным — лицо сильного воина. Это понравилось мне.

— Отпусти его, — приказала Эвмею. — Добрые воины нам нужны. Что, Алатай, хочешь ли быть в моей линии? Поставлю тебя младшим конником, пеший бой тебе хорошо известен, как я погляжу: все правильно ты рассчитал, да просто я похитрее. Будешь моим воином?

Воины вокруг зашумели, недовольные этим. Алатай поднялся с колен, потирая запястье. Мне он не отвечал и не смотрел в глаза.

— Те, думай. Поезжай пока с нами, вечером скажешь свое слово.

И я, повернувшись к нему спиной, хотела взять своего коня, как тут сзади закричали, зашумели — я обернулась только, чтобы увидеть, как Эвмей и еще один воин повалили Алатая на землю и скрутили руки, отбирая клевец.

— Неужто сзади убить хотел меня? — От гнева у меня горло перехватило.

Но воины мне отвечали:

— Не тебя, царь, в себя метил клевец. Уж больно резв.

— Да что ты такое? — удивилась я. — Что ты хочешь, воин?

— Зачем мне жить теперь? Зачем… без тебя… — хрипел Алатай, извиваясь и выкручиваясь, но его держали крепко.

Э, поняла я, здесь что-то неладно.

— Берите его на коня. Да держите крепче, чтоб не свалился и не убился о камни дорогой. Мы с тобой вечером поговорим, трясогузка.

Пока доехали мы до дальнего стана, пока остановились рядом с ним лагерем да принимали просителей, настало позднее время. Пришла я в свой шатер, там меня ждала трапеза, с вождем стана и его семьей, а также с Эвмеем и Каспаем мы вместе поели — и лишь тогда вспомнила я про мальчика. Гости уже разошлись, ночь первую треть миновала, я вышла из шатра и окликнула дозорных:

— Шеш! Спит ли трясогузка, что днем отловили?

— Не знаем, царь. В общем шатре положили его связанным.

— Ведите сюда, если еще не уснул. А уснул, так не трогайте.

Но мальчик не спал. Когда вошел он ко мне, другим человеком казался: строгость была на лице, и в глаза смотреть не боялся больше, а во взгляде странное что-то было, взрослое — и гордость, и боль, и тоска, и какое-то спокойствие и решимость.

— Развяжите его, он не пленник, — сказала я воинам, и, как отпустили ему руки, велела: — Идите сами.

Они мешкали.

— Те, идите. Или думаете, не справлюсь одна с этой птицей?

Как ушли они, долго в глаза я ему молча смотрела: понять хотела, откуда же это все к нему, юному, вдруг пришло.

— Будешь есть? С трапезы мясо осталось.

— Нет. — Он помотал головой. — Меня покормили.

— Ты сын Зонталы. Скажи, ты пришел сегодня отомстить мне за братьев, отцом моим казненных?

Он вскинул глаза на меня — а потом упрямо помотал головой.

— Нет, царь. Мой отец долго хотел этого и учил меня разному, как убить тебя, когда стану я воином. Но я всегда знал — не смогу.

Его голос дрогнул и стих к концу слов. Я подивилась:

— Ты это говоришь об отце — мне? Почему?

— Что мне скрывать? Ты читаешь в сердцах, уверен, что знаешь, как отец тебя ненавидит.

— А ты?

— Я? — Снова краска залила его тонкое лицо, его белую, веснушчатую кожу. — Нет… — И он потупился неожиданно, словно дева.

Все больше и больше дивилась я и не могла понять его.

— Что же, ты бился и хотел хитростью победить меня не для мести?

— Нет, царь.

— Но для чего же тогда? Или… — Тут мне стало смешно. — Или правда ты думал взять меня в жены?

Он снова не смотрел на меня и так, не глядя, еле заметно кивнул.

— Мальчик! — не сдержалась я от обидного слова, но нежданная нежность плеснула в сердце. — Ты слушал в детстве костровые сказки. Луноликой матери дева не станет женой никому, а кто победит ее, убить ее только сможет. Брака нет для таких дев, в одних лишь сказках деву-воительницу берет победитель в жены.

Он посмотрел на меня в изумлении. Он как будто не верил, что это правда. Его глаза были готовы пустить слезы.

— Те, что ты, воин! — Я смутилась и похлопала его по руке. Он не одернул руку. — Не такие бывают обманы.

— Я этого дня ждал всю жизнь, — сказал он вдруг странным, хрупким голосом. — Как стану воином, как смогу победить тебя, царь, и жениться…

— Разве не жив уже старый Зонтала?

— Жив. — Он потупился.

— Так что ж ты поторопился? — Я улыбнулась.

— Я посвятился только вот-вот. А красный порошок купил у желтолицых на прошлом торге. Я отдал очень много! Я знал, что не смогу победить тебя, царь, силой, хотя очень старался и тренировался всегда. Хитростью думал я сделать это.

— Нечестная битва не приносит добра.

— Это неправда. Если желаешь добра, то приносит.

— Кому же ты желал добра, собираясь такое свершить?

— Тебе, царь, — сказал он вдруг. — И себе. Ведь ты… совсем… совсем одинока! А я всем сердцем к тебе… — Но он сам успел зажать себе рот, опомнившись вовремя и не дав вылететь признанию, которое ничего бы не изменило.

Но мне и того хватило. Как будто в мороз меня студеной облили водой — так продрало все тело холодом сперва, а потом нестерпимым жаром вспыхнуло все, и уши загорелись, зарделись, и щеки. Не думала я, что слова любви когда-нибудь еще от мужчины услышу. Да какого мужчины! Я смотрела на этого хрупкого рыжего мальчика и себя ощущала старухой, пусть и крепки были мои мышцы, и целы зубы. Но после войны, став царем, не думала я о себе, как о деве, все будто умерло во мне, состарившись, а как женился Талай, сердце мое глубоко уснуло.