Как слеза в океане

Штеттен еще долго оставался в этом доме, рядом с этим человеком.

Теперь, после беседы с прелатом, воспоминание об этом приносило ему утешение. Теперь ему казалось, что он, конечно же, с такими, как Грундер, которого, возможно, уже нет в живых, с теми, кто умирал на его глазах.

Грундер был умен, то есть мог разобраться даже в том, чего не знал. А знал он много. Он годами медлил и не вступал в борьбу, условия для которой давно назрели. Были упущены прекрасные возможности, и он знал это, но не собирался утешать себя мыслью о том, что таково, мол, трагическое стечение обстоятельств. Он был еврей, но Штеттен по-настоящему осознал это только теперь, увидев его в окружении других бойцов. Черная борода, покрывавшая обычно чисто выбритое лицо, подчеркивала черты древней расы. Из глубины каких веков смотрели эти глаза? Так, вероятно, его прародитель Авраам смотрел на мир, ожидавший от него жертвы. «Мы докажем свою верность, мой сын умрет, но мы не простим Тебе, Боже, ни нашей верности, ни его смерти». Евреи всегда лишали трагедию ее пятого, последнего акта, ибо не могли смириться со смертью. Даже истории Иова, найденного ими в Вавилоне, они приделали хэппи-энд [64] . Стоило где-то возникнуть мятежу, как евреи впутывались в него, твердо веря, что должны устранить хэппи-энд на всей земле. Люди, сплотившиеся вокруг Грундера, жили теперешней минутой, как он и требовал. Потому они и отвечали Штеттену так кратко, когда он спрашивал, зачем да почему они воюют и как оценивают шансы на успех. Все они казались похожими друг на друга, утратившими каждый свое прошлое, точно их жизнь началась три дня назад, когда они взялись за оружие. Правда, они обсуждали сообщения о последних событиях в городе и в стране: хорошие новости вселяли в них преувеличенные надежды, а о плохих они старались не думать или говорить пренебрежительно. И с ненавистью говорили о враге. То, что товарищ доктор, как они называли Грундера, был с ними, наполняло их гордостью. Враг окончательно опозорил себя в их глазах переданным по радио заявлением, будто Грундер трусливо бежал и скрылся.

64

В Книге Бытия Бог, потребовавший от Авраама принести в жертву сына, в последнюю минуту изменяет свое решение; Книга Иова, созданная в конце или после эпохи Вавилонского пленения евреев (V в. до н. э.), завершается вознаграждением несчастного праведника за перенесенные страдания.

Они не догадывались, как далек был от них Грундер, хотя и деливший с ними опасности и лишения, но уже не живший, как они, теперешней минутой, а глубоко погруженный в свои одинокие мысли. Ибо для него «после боя» уже наступило, и он уже искал причины и оправдания.

— Вы даже не спрашиваете, что я здесь делаю? — удивился Штеттен.

— Нет, — ответил Грундер, — не спрашиваю. Вы пришли, чтобы убедиться, что и это восстание происходит точно так, как вы предполагали.

— Сегодня мне уже второй раз намекают, что я страдаю манией величия, — пробормотал Штеттен задетый, хотя и с улыбкой.

— Извините, я не хотел вас обидеть. Вас привело сюда законное любопытство историка, вот что я хотел сказать.

— Так и быть, признаюсь вам, дорогой Грундер: несколько часов назад моя жена заявила, что уходит навсегда. Мне не хотелось возвращаться домой до тех пор, пока она не съедет оттуда окончательно. Я просто искал себе удобное пристанище на это время.

Оба улыбнулись, как улыбаются шутке, которая недостаточно хороша, чтобы вызвать смех.

Помолчав, Штеттен добавил:

— Возможно, я мог бы быть вам полезен, например, для заключения перемирия и переговоров с правительством.

— Никаких переговоров уже быть не может, пролилось слишком много крови.

— Вы же сами говорили, что смерть не может служить аргументом — ни за, ни против?

— Смерть и не может, а убийство может.

— Но ведь и вы стреляли не леденцами, как выразился сегодня один полицейский.

Грундер покачал головой.

— Послушайте, какие у нас условия: немедленный созыв парламента, отставка правительства, роспуск собранных им добровольческих армий, восстановление всех конституционных прав, создание парламентской комиссии для расследования преступлений правительства. Ну что, вы все еще надеетесь на успех переговоров, господин профессор?

— Все это, дорогой друг, вы в свое время могли бы иметь. Но вы наделали слишком много ошибок и сами знаете, что теперь уже поздно. А правительству и на том спасибо, если оно сумеет уберечь Австрию от нацистов, а австрийский рабочий класс — от судьбы немецкого. Демократия погибла, по крайней мере пока, но еще можно спасти Австрию.

— Нет, если нас разобьют, Австрия тоже погибнет.

— Именно поэтому вы и не должны допустить, чтобы вас разбили, надо начать переговоры с правительством.

— Даже если бы мы могли и хотели начать переговоры, этого не может правительство, действующее по приказам из-за рубежа.

— Если это правда…

— Можете убедиться сами — для этого вам достаточно использовать ваши связи. А пройдет несколько лет, и вы убедитесь, что сейчас ведется большая игра, сейчас готовят новую мировую войну. И пусть сегодня нас разобьют, но эта мировая война закончится победой рабочего класса.

— В последнем я сомневаюсь, а новая война начнется оттого, что вы не сумели как следует завершить предыдущую. Потому что вы не способны действовать. Вы, евреи, любите пророчествовать, это общая беда всего вашего рода. Правда, счастье, которое обещали пророки, никогда не наступало. Зато, предрекая гибель и несчастье, они никогда не ошибались: они хорошие пессимисты и плохие оптимисты. Берегитесь самих себя!

Молодой человек, которому поручили вывести Штеттена из района боев, был курьером. Штеттен спросил его:

— А вы верите в вашу победу?

— Нет, — ответил тот. — Мы уже проиграли. Восстание должно всегда находиться в наступлении, этому учил еще Ленин. Мы же с самого начала были в обороне.

— Почему?

Молодой человек помолчал, искоса глядя на Штеттена, и наконец сказал:

— Если бы партия была легальной, наши вожди были бы отличными организаторами и, может быть, отличными парламентариями, но они — не революционеры, они боятся власти, она им и даром не нужна, а потому они боятся и революции. Под их руководством мы проиграем наш февраль, а октябрь уж будем делать без них.

— Вы коммунист?

— Нет, пока нет, но стану им. И весь рабочий класс тоже станет.

— Рабочий класс, молодой человек, снова разошелся по своим заводам, они уже не бастуют. Сдался не Грундер, а рабочие массы.

— Да, но почему? Потому что из-за бесконечных отступлений и капитуляций потеряли всякую веру и в себя, и в руководство. Поэтому, уважаемый господин, и только поэтому! Но наш октябрь еще придет, и тогда мы заговорим по-русски!

2

Штеттен двигался медленно, дорога была трудная. На небольшом холме у дороги стояла заснеженная скамейка. Штеттен сел на нее, времени у него было много — как у бродяги.

«В этом мире все — верующие, мой милый Дион. И вы, и прелат, и этот мелкий политик, и молодой безработный, который верит, что месяцев через восемь Австрия заговорит по-русски, — у вас все глаголы в будущем времени, а я для вас — еретик. И царство мое — вот эта заснеженная скамейка. Не пришло ли мне время умирать, Дион? Вы не обидитесь на меня за такой трусливый исход, без заключительного слова? Но разве вы не видите, что нет такого слова, которое стоило бы сказать? Вот, поп втолковывал вашему профессору, что ему не на кого опереться. Напишите же на моем могильном камне: „На моей стороне — мертвая Австрия!“»

— Вы что-то сказали, сударь?

Штеттен увидел на дороге пожилого человека — тот остановился и подошел к нему.

— Нет, нет, это я так!

— Да, да, понимаю, вы сами с собой разговариваете. Со мной это тоже бывает, с тех пор, как померла моя жена, упокой, Господи, ее душу! Человек, он же не животное, он молчать не умеет. Я же говорю, что человеческий голос ему хоть какой-никакой, а нужен. А вы, видно, нездешний?

— Да.

— Я так сразу и подумал. Из города, видно? Ну, там теперь тарарам. Даже, говорят, стреляют. Это все от гонора, скажу я вам. Только сделали революцию, как она уже им не по вкусу, подавай новую. А когда человеку есть нечего, как мне, и он каждый день ходит кланяться в монастырь, чтобы ему дали чего-нибудь горячего, он еще сто раз подумает, надо ли ему это. Да пусть они там хоть все друг друга перестреляют, это их забота, но дайте людям покой, говорю я, дайте спать спокойно! А вы лучше не сидите на мокрой скамейке, это не дело. Ну, да, пальто у вас — это действительно пальто, не то что у меня, у вас, видно, пенсия хорошая. Но все равно, снег — есть снег, и он останется сырым, хоть они там себе на голову встанут со своей революцией, я же говорю, разве я не прав?

Станция оказалась ближе, чем думал Штеттен. Увидев ее, он ускорил шаг. Дежурный объяснил ему, что расписание отменено впредь до дальнейших распоряжений, что работа у него адская, что от нее у него уже желудок болит и желчный пузырь тоже, что начальство эту маленькую станцию, которая все-таки каждый день пропускает по восемь поездов, в упор не видит, и ничего удивительного, что, когда весь мир как с цепи сорвался, оно перестало следить за тем, что всегда считалось самым святым и незыблемым — за расписанием.