Камаэль

– Значит, Морнемир запечатал это чудо в тебе.
– Задумчиво протянул брат, сделав несколько шагов назад и прищёлкнув пальцами. Цепи на ногах пропали, и я полетел вниз, вскрикнув от неожиданности и боли. Казалось, что ещё чуть-чуть, и я поздороваюсь с полом, но повис буквально в нескольких сантиметрах от него. Руки мои взорвались болью, суставы в плечах предательски хрустнули, тянущая боль разлилась по всему телу. Лопатки свело судорогой, а голова дёрнулась, как у безвольной куклы. Волосы свисали сосульками и слабо вились - значит, я здесь очень даже давно.
– Ты наверняка знаешь, что он делал для этого, мелкий. Рассказывай и поскорее, коли не хочешь испытать на себе весь арсенал пыточного орудия.

– А не пойти ли тебе?
– вяло просипел я, улыбнувшись и подняв на брата взгляд.

Губы его скривились в гневном оскале, клыки явно давили на его губы, чуть приподнимая их, а сам он выглядел, точно только что загнал медведя и не успел насладиться его кровью, потому что хозяин затянул ошейник на шее. И я готов был сейчас ощутить его гнев в полной мере, чтобы понять - какой Виктор в бешенстве, когда он на самом деле злится и даёт волю всей своей тёмной сути, всему своему существу. Как я не замечал этого гнева, этой злости в его глазах? Как я не чувствовал эту мощную ауру тьмы, которая не касается меня самого и поглощает брата, точно проклятье? “Ведь ты же можешь быть другим, я знаю это, - вымученно улыбнулся про себя я, с трудом перенося первый удар рукояткой плети по рёбрам, хотя сухой кашель тут же сковал горло.

– Ты можешь быть нежным и ласковым, любящим. Ты можешь быть другим, Виктор. Очнись!” Однако мои мольбы оставались только со мной. Поджав губы и закрыв глаза, я тихо захрипел от боли - вампир нанёс второй удар, ломая рёбра с другой стороны. Боль от моего торса поднималась выше, в то время как боль от рук спускалась вниз. Они сталкивались в голове и боролись между собой, рождая третью, звенящую, острую и холодную боль, способную свести с ума даже самого терпеливого человека, каким я, собственно и был. Но я терпел, держался из последних сил.

– Отвечай!
– прошипел Виктор, подойдя ко мне вплотную и с силой укусив за сосок. В какой-то момент мне даже показалось, что, если бы его зубы были острее, он бы обязательно откусил этот никчёмный и ненужный кусочек мяса. Но, видимо, до такого он не додумался, а потому оставил его просто болеть, хотя, не могу поспорить - эта боль была более чем приятной.

Некоторый стыд окрасил мои уши, заставляя боль в голове на миг утихнуть, а затем вспыхнуть с новой силой. Вот уж чего я от себя точно не ожидал - в тот миг, когда от меня все отвернулись и помощи ждать не от куда, когда родной брат и самое важное на свете существо в одном лице пытает меня и причиняет адскую боль не только предательством, но и “пыткой”, я, тот, кто должен стать Королём Светлых, думаю о сексе и о том, какие нежные у него всё-таки губы. Эта несуразность, некоторая даже оплошность меня немного развеселила и болящие, потрескавшиеся губы изогнулись в улыбке, отчего тонкая корочка лопнула, выступила кровь, но это меня мало волновало. Торс мой готов был покрыться синяками, кое где кожа была покрыта тонкими царапинами, но я понимал, что через полчаса-час кожа моя приобретёт нежно-синий оттенок, а дышать я буду через раз, борясь с болью в лёгких. Я не отвечал на вопрос брата, упиваясь его недоумением на лице. Там так и сиял вопрос: “какого чёрта ты улыбаешься, мразь?!” Чуть ухмыльнувшись, я поглядел в его полные непонимания и бешенства глаза, затем не сдержавшись и хрипло засмеявшись, заклекотав. Смех этот - булькающий, каркающий, испугал даже меня, не то что бы брата. Он напоминал карканье ворона или какой-то другой птицы, такой же умной и подлой. Страх - вот, что заставило меня так смеяться в те мгновения, вот, отчего так бешено в те долгие мгновения билось сердце, вот, отчего я готов был разреветься и умолять брата перестать меня мучить. Я боялся, что не выдержу всех его ударов, сломаюсь под гневом и ненавистью, что читались в его взгляде.

– Не смей сдаваться, - прошелестел Павший, и я уцепился за его силу, за его отпечаток, след, стараясь вытерпеть ещё один сильный удар, которые теперь градом, один за другим, сыпались на мои ноги.

Слёзы скопились в глазах от боли, хотелось кричать, но из груди рвались только хрипы. Тонкие нити сил оплетали мои руки и залечивали, почти неощутимые и бестелесные. Боль в руках медленно сходила на нет, но этих нитей было недостаточно для того, чтобы залечить мои рёбра и ноги, они меркли и гасли, не желая выдавать своей природы, своего хозяина. Тошнота поднималась всё выше кислым, колючим комком, ворочалась внутри меня морским ежом и заставляла стискивать зубы и сжимать губы лишь более яростно, лишь более остервенело. Но что я мог поделать, лишь просто напросто раскачиваясь на цепях под хлёсткими, но уверенными ударами Виктора? “Павший, - пронеслось в моей голове, как только наступило затишье, и я смог без сил повиснуть в цепях, чувствуя, как от боли колотит дрожь. Не мурашки - а крупная, видимая невооружённым глазом дрожь, которая холодит всё внутри и мучает, истязает.
– Вот, что интересует всех Тёмных - Павший. И как его подчинить, как надеть на него ошейник и заставить выполнять их приказы. С такой мощной силой они могут уничтожить не только Светлых, но ещё и другие миры, подчиняя их себе. В конце концов, он умеет переходить из одного мира в другой и, если бы они научились этому, превратились бы в жуткие, безумные машины для убийств. Впрочем, нет. Это было бы хуже. Они бы убивали с хладнокровной расчётливостью и жестокостью, для удовольствия и ради войны. Дурак… ты дурак, Льюис. Следовало бы… а что, собственно? Все они пытались сделать одно и то же - перетащить одеяло на себя и взять надо мной верх, тем или иным путём - ведь для них не важно, как именно они будут меня ломать. Как он сейчас - физически, или как некоторое время назад - ментально. Много увидел, но ничему не научился”. Я прикусил губу и приоткрыл глаза, стараясь понять, почему Виктор вдруг остановился и перестал меня пытать, почему он вдруг решил, что с меня хватит?

Вампир стоял возле приоткрытой двери и молча кому-то кивал. Я слышал тихий, едва слышный шёпот, но слов разобрать не мог. Точно ветер шелестел листьями, а не человек говорил. Виктор выглядел тихим и словно бы слегка пришибленным, затем чуть отступил в сторону, и я успел разглядеть сквозь пелену и тьму колыхнувшийся подол чёрного плаща. В комнату скользнул обращённый эльф, низко опустив голову. Вампир проводил его бешеным взглядом, но, судя по тому, как вздрогнул следом - человек за дверью его одёрнул. Блондин принялся сноровисто промывать ссадины и смазывать синяки, но не смотря на меня, всякий раз судорожно и быстро уводя взгляд, если я его вдруг улавливал. Наверное, глаза эти, теперь полные страха и боли, раньше были яркими, полными жизни и интереса, почти как у маленьких детей. И я помнил, как выглядело это несчастное создание, когда я увидел его впервые - надменный, нервный, немного вспыльчивый, но мы никогда не знаем, сколько человеку - и не только человеку - нужно натянуть на лицо масок, чтобы он смог жить и существовать. И вот, видимо, что-то сломило юношу и сорвало с его лица последнюю маску. Он словно бы сжимался под моим взглядом и взглядом Виктора, становился более блеклым, незаметным. Его было жаль. Пожалуй, в моём положении глупо жалеть того, кто помогает моему мучителю, но я не мог спокойно глядеть на него, словно бы внутри меня появилось что-то, что давало чувствовать состояние других существ вокруг. Но чувствовать ко своей боли ещё и чужую было слишком, чересчур для меня в те моменты, когда оболочка вместе с душой истощались, когда разум готов был загореться огнём безумия, лишь бы отвлечься от этого, лишь бы не думать о том, что здесь, лишь бы…

Несколько тихих шагов, сопровождающихся скрипом закрывающейся двери, а затем едва слышное потрескивание пружин сидения. Виктор опустился передо мной в кресло и закинул ногу на ногу, чуть покачивая ступнёй и сжимая подлокотники так крепко, что, похоже, они собирались треснуть под его пальцами. Меж бровей пролегла морщинка, а губы изогнулись в недовольном оскале, чуть подрагивала верхняя губа, как у пса, которому не дают впиться в шкирку другого. Меж тем обращённый тихо отошёл в угол, сливаясь с тенью и покорно опуская голову, завешиваясь пологом некогда явно шелковистых и ухоженных волос.

– Что такое, Вик? Большой босс не даёт вредить сосуду?
– хрипло прокаркал я, уже не удивляясь крови, что стекала по подбородку и падала на грудь.
– Строгий ошейник затянули потуже?

– Захлопнись. Или, клянусь Куартом, я не пожалею этот прекрасный ковёр и выпотрошу тебя, как свинью.

Голос дрожал, как натянутая тетива лука - в нетерпении, гневе, желании сорваться и поразить врага точным, острым наконечником. Ноздри его раздувались, он напоминал быка, перед которым трясут красной тряпкой, но держат в загоне. И выглядело это столь забавно, что я даже не стал жалеть собственные потроха и рассмеялся, закрывая глаза, в которые целенаправленно сыпали жгучий песок. Не было сил снова поднять голову и поглядеть на мужчину, она болталась, как безвольная, у трупа. Всего меня трясло от смеха, а кровь заливала горло, от двимерита раскалывалась голова и раз за разом сильнее подступала тошнота. Облизнув собственные зубы, я глянул на вампира исподлобья, переступая через боль:

– Так всё же, Вик… что же это за шишка отхлестала тебя мокрой тряпкой? От чьего вида ты так покорно поджимаешь хвост, шлюха ты продажная?

Смех всё не прекращался, а меж тем от солоноватой крови, от боли, от холода в конечностях началась икота. Меня словно раз за разом вздёргивали на виселице, а затем вновь давали почувствовать почву под ногами. Кислый ком рвоты наполнил рот, до отвращения-ярко омывая нёбо и язык, заставляя раскрыть губы и вывернуться “наизнанку”.

– Хватит! Ты же видишь, он больше не может висеть в двимерите!
– вскричал бывший некогда эльфом изуродованный вампир, кидаясь к моему брату и хватая его за руку.
– Сними оковы! Дай перевести дыхание. Он… он всё равно никуда не убежит, пусть он хоть чуть-чуть передохнёт!

– Может ты хочешь в двимерите повисеть?!
– рявкнул Виктор, резко вскидывая голову и притягивая к себе блондина. Дрожь злости, дрожь страха - они так явно резонировали, видимо глазу реагировали друг на друга, словно притягивались друг к другу, но отчаянно сопротивлялись, стараясь разбежаться по разным углам, домам, странам, мирам. Уверенность и робость, подлость и решительность - грань между ними двумя для меня терялась. Взгляд не улавливал ничего кроме едва заметного свечения вокруг них. Белые искры, маленькие звёзды, кружились вокруг них, стягивали их тугим шёлком, насильно связывая. Внутри черепа всё гудело, пульсировало, давило, а вместо дыхания были бессвязные хрипы, но даже тогда я не удержал смеха.

– Он ни за что не оставит меня в оковах надолго. Им нужен Павший. Им нужно то, что держится за мою плоть. Миг - и оно исчезнет. Такое желанное, недостижимое. Так, братишка?
– каждое слово я отхаркивал с кровью, но не уставал смеяться.
– До чего же смешная ситуация, правда? Его новый сосуд созреет лет через пятнадцать - не раньше, а вам так нужно удержать его на месте. Он не даст мне умереть, как и вы. Может, устроите состязание, а? Кто кого?

– Да что ты говоришь, сумасшедший!
– вскричал обращённый, теперь кидаясь ко мне и поднимая мою голову, обхватывая прохладными пальцами лицо, смотря в глаза.
– Жить надоело?!

– Прочь от него!
– взревел Виктор, вставая с кресла так резко, что оно покачнулось и плавно, словно бы со стоном завалилось на бок.

Слёзы резали глаза от боли, а смех рвался изнутри - истеричный, перерастающий в дикий, булькающий хохот. Сюрреалистичность ситуации забавляла меня больше всех цирковых клоунов, сильнее глупейших шуток Интернета. Они ругались между собой, цапались, как голодные собаки за ароматный шмат мяса, брошенный в самую гущу. Тело сжалилось надо мной - отхаркнув очередную порцию крови, я просто не смог снова открыть глаза и провалился в холодное, колючее забытие. Казалось, даже там я продолжаю истерично смеяться, представляя, что за хаос начнётся.