Камикадзе

Но когда Зозуля ушел и я уже просто так сидел, в одних трусах, думая о своей жизни, ко мне без стука ввалился московский журналист, толстый патлатый парень в шортах. Столичная штучка. Не бреется, но и бороду не отпускает, в ухе серьга, вид наглый. Чем столичнее, тем циничнее. И тоже с медицинским, где-то достал, и банкой сайры. Он освещает в печати наш поход, собирает фольклор, и я иногда рассказывал ему всякие случаи из жизни летчиков, конфиденциально, а то он уедет, а мне здесь жить. Он пришел, чтобы я ему еще что-нибудь рассказал. Ну и, когда закусили сайрой, я рассказал, как четыре года назад я катапультировался примерно в этих широтах, где мы сейчас плывем. Только, говорю, - конфиденциально, меня убьют, у нас же всё военная тайна.

У меня тогда отказали сразу два мотора, и я стал падать. Как падает в воду камень. До авианосца километров триста. Доложил на корабль: горю, слева и справа, на всякий случай мои координаты, прощайте, товарищи, покидать самолет не буду, нет смысла. Все равно акулы сожрут или умру на спасательном плоту от жажды. Но руководитель полетов приказал немедленно покинуть машину. Немедленно! Мы тебя найдем вертолетами, дурак... Что делать? Не дадут умереть геройски. Ну я и покинул. В мгновение ока оказался между небом и водой. Парашют раскрылся. Парю как ангел и вижу сверху, как мой ЯК с военно-морским флагом на фюзеляже, опустив нос, уходит от меня под острым углом в воду. Самолет семнадцать миллионов стоит... Взметнулся бесшумный фонтан брызг. И остался я один на один с океаном. А мне как раз должны были дать майора.

Но приводнился удачно. Спасательный плот при ударе о воду автоматически надулся (а мог бы и не надуться, бывает). Я забрался на него и первым делом проверил содержание "НЗ". Там оказались галеты, шоколад, минеральная вода "Липецкая", очень полезная для организма, и примерно граммов триста спирта для растирки и согревания, если упадешь в Охотское море, и для снятия стресса, если окажешься в воде южнее, в тропиках. Я снял стресс, попил водички. Стало все по фигу. Сижу, болтаю в воде ногами. Про акул совсем забыл. И тут они на меня полезли со всех сторон. Подныривают под плот, острые плавники совсем рядом. Морды отвратительные. Но на случай нападения акул на плоту есть длинный нож-мачете, чтобы отбиваться. Я и отбивался, подобрав ноги под себя. Вода вокруг плота стала красной от крови, это привлекало все новых и новых тварей. Два часа махал мачете - кыш, суки!
– и время от времени пускал вверх сигнальные ракеты, пока меня поисковые вертолеты не нашли. Успели. Когда уже поднимался по веревочной лестнице на вертолет, который снизился, одна акула выпрыгнула на два метра из воды и цапнула меня за пятку, шрам до сих пор остался.

Я показал корреспонденту шрам, но не на пятке, а чуть выше, меня в детстве соседская собака укусила. А акул я, слава богу, видел только с борта корабля, как они резвятся. А что дальше было, спрашивает корреспондент. "Что дальше? говорю.
– А ничего, комиссия из Москвы пришла к заключению, что я рано покинул самолет, не боролся за спасение, а что меня акулы чуть не съели - это всем до одного места. Рано - не рано... Что тут можно доказать? Самолет лежит на глубине пять тысяч метров, и я бы мог сейчас в нем сидеть. В полете все решают мгновения. В результате так и хожу в капитанах, мои однокашники по училищу уже командуют полками".

Мы допили, что корреспондент принес. Он встал, придерживаясь за стен-ку, и говорит: "Ничего, Валера, мы восстановим справедливость. Я напишу про твой случай, тебе не то что майора, тебе орден Ленина дадут. Сейчас совсем другое время".
– "Сейчас, - говорю, - орден Ленина уже не дают, орден Ленина можно купить в комиссионном".
– "Ничего, - говорит он, - все равно что-нибудь дадут, я хорошо напишу. Орден Андрея Первозванного тебя устроит?"

И ушел. Было уже десять часов. Я стал думать, кто такой Андрей Первозванный. По корабельной трансляции передали: проверить светомаскировку! Ночью авианосец и корабли сопровождения идут с задраенными иллюминаторами, как призраки, горят только ходовые огни. Потом передали: средствам ПВО готовность номер один, носовому котельному отделению готовность номер два. Все как всегда. Про дежурные авиасилы ни слова, а я и дежурной силой не был в ту ночь. Все спокойно. Можно, думаю, ложиться спать.

И тут меня как током ударило! Что же я наделал, идиот? Произошло то, чего я всегда боялся: поведал малознакомому человеку - журналисту!
– как я катапультировался, как болтался на спасательном плоту, как меня обвинили в халатности... Но я никогда не катапультировался, только на тренажере! Меня никто не обвинял. А майора не присваивают непонятно почему. Я время от времени рассказывал эту историю бабам, во Владивостоке или еще где, где меня никто не знает, для придания себе дополнительного обаяния. Иногда даже намекаю, что я не просто летчик, начавший седеть капитан, а летчик-испытатель, Герой Советского Союза. А золотую звезду не ношу из скромности и соображений секретности. Иногда и сам верю в то, что говорю, вхожу в образ. Во Владивостоке, в ресторане "Океан", когда больше не давали водки, кричал: "Я катапультировался над Индийским океаном!" Все равно не дали. И теперь этот щелкопер, прежде чем написать в газету, конечно, спросит у командира полка или замполита, почему капитану Кравцову задерживают майора, если он такой герой. Меня вызовут и спросят: в чем дело, капитан, почему вы вводите в заблуждение средства массовой информации? И что я отвечу - что мне нравится свобода слова? Я погиб... Мало мне драмы в личной жизни, так теперь вообще хоть на авианосец не возвращайся. Буду лететь и лететь, пока не кончится керосин.

Причем, что характерно, я не люблю врать, зачем мне. Хотя, возможно, не всегда обдумываю то, что говорю, чтобы не терять время. Если долго думать, что сказать, можно вообще ничего не сказать, вполне насладившись одной голой мыслью. В то время как мысль, высказанная даже спонтанно, автоматически становится общественным достоянием.

С такими смешанными мыслями я продолжал полет, изредка рассеянно поглядывая вниз на уже сверкавшую всеми красками тропического утра гладь океана. Превалировала мысль: погиб, погиб... Возможно, уже сейчас корреспондент разговаривает с кем-то из начальства. Не надо было с ним пить, хоть и медицинский. Нельзя мне возвращаться.

Я понимал, что такое состояние и есть то, что называют сужением сознания, это чревато суицидом, и надо срочно думать о чем-нибудь другом, например, о том, что все еще можно поправить, пусть смеются, начать новую жизнь. И личную, и общественную. На Райке свет клином не сошелся. Жениться на женщине, близкой тебе духовно, а не на первой попавшейся с красивыми ногами. В этом главная твоя ошибка: главное в женщине не ноги и не глаза, как считал раньше. Главное, Валера, - душа. А к "девушкам" с красивыми ногами всегда сходить можно. Все еще поправимо, все ерунда. Господи, за что же она меня так... Пора поворачивать, горючее на пределе.

Но я летел и летел по прямой на высоте пятьсот метров, все дальше и дальше удаляясь от авианосца. Никаких признаков пиратов я не обнаружил. Да и откуда им было взяться тут - ни островов, где можно укрыться, ни узких проливов, удобных для морского разбоя. Пейзаж подо мной - как после потопа, одна вода. И нашего танкера нигде не видно. Что за черт? Или я лечу не в ту сторону? Сверился с бортовым компьютером - нет, все правильно, в ту. Но что-то вдруг сделалось с глазами, я плохо различал приборы перед собой. В ушах звон. Когда так в голове звенит, пиши пропало, летчика отстраняют от полетов - это тебе не такси или самосвал. Может, у корреспондента спирт был не медицинский, кто знает, где он его достал. Как же я назад лететь буду - с острым алкогольным отравлением? Надо на всякий случай набрать побольше высоты, пока совсем не отключился.

Я заложил вираж...

Но было слишком поздно. Стрелка указателя горючего упала до нуля. Меня тряхнуло, словно в самолет попал "стингер". Перед глазами вспыхнул красный огонь. Вот так оно и бывает, когда самолет внезапно исчезает с экранов радаров. Потом ищут "черный ящик" - может, пилот успел что-нибудь сказать на память любимой жене. Мне ничего никому не хотелось говорить. Было так скверно... Но еще продолжал набирать и набирать высоту, словно от этого что-то зависело. Выходит, я угадал свою судьбу: теперь меня действительно съедят акулы и никто не скажет, что я врал. Даже испытал некоторое облегчение от этой мысли. Скажут: это инфаркт. Инфаркт над Индийским океаном - тоже красиво. Но неужели это все? Конец котенку? А я ведь всегда так чувствовал свое избранничество.

И положил ладонь на рычаг катапульты.

Я исчез с экранов радаров авианосца через полминуты, в течение которой успел подумать: майора так и не дали, суки... Прости меня, Господи, за материалистический образ мыслей, я военный летчик, изучал, в основном, матчасть. Прости и помоги, чем можешь, у меня не так уж много грехов. Да и что это за грехи: хотел убить жену, но не убил же, а только дал по морде. Правда, может, она и не виновата, прапорщик просто так, по-соседски зашел утречком поговорить, а потом прилег... Что мне оставалось делать? С кем не бывает, когда изменяет женщина. А в публичном доме я ни разу не был, поползновения не в счет. А как - без поползновений? Главное, им противостоять, противостоял как мог. Пособи, Господи, кроме Тебя, мне некому помочь. Я ничего не вижу, не могу вздохнуть. В таком состоянии я не смогу даже взобраться на спасательный плот. И вообще, катапультироваться - смертельный номер. Я катапультировался только на учебном тренажере. Неужели я сейчас это сделаю - над океаном?