Канада

— Ладно, дорогой. До свиданья. Рада была снова увидеть тебя. Передай всем привет, хорошо?

— Передам, — ответил я. — Люблю тебя. Не тревожься ни о чем.

Лицо ее недовольным не было — как и надеялась наша мама.

Я вернулся в отель на оставшемся ждать меня такси. А утром улетел в Детройт.

Больше мне сказать почти и нечего. И я этому рад. Природа действительно не обделила меня памятью — так же, как не обделила ее отсутствием мою сестру Бернер. Впрочем, она была права: это и вправду было событием ее и моей жизни, поскольку началось все в нашей семье, а последствия случившегося зашли очень далеко, хоть пределов семьи так и не покинули. Через неделю после смерти Бернер, а умерла она через неделю после американского Дня благодарения 2010 года, я совершенно неожиданно для себя спросил у моих учеников: «Вас посещало когда-нибудь странное чувство, что вы сумели — непонятно как — избежать наказания?» Мы с ними снова обсуждали Гарди. «Мэра». Они недоуменно уставились на меня, понимая, что я сбился с толку и заговорил о себе. Да и я сразу сообразил, что задавать им такой вопрос не следовало, что это тревожный знак. Впрочем, один юноша, косовар, сказал: да, посещало.

Сестру я мертвой не видел. Хотя учтивый Рэй и позвонил мне в день ее смерти и в разговоре называл меня Деллом, а Бернер — Бев. Рэй сообщил, что за неделю до ее смерти они все-таки поженились. И я сказал ему, что это замечательно, и поблагодарил его. То, что я не поехал на похороны, значения не имеет, поскольку и я не считаю, что обманул ее при нашей встрече, и она поняла, что я этого не сделал. Правда, после смерти сестры меня несколько дней посещало странное чувство (раньше я его не испытывал), что отец все еще жив и ему, несказанно старому, хочется побольше узнать о ней — и даже обо мне. Я постарался отогнать от себя эту мысль и вскоре отогнал. Она была всего лишь фантазией, как-то связанной с тем, что я снова оказался покинутым. И еще: теперь мне время от времени снится сон Бернер — тот, о котором она пятьдесят лет назад написала мне из Сан-Франциско: что я кого-то убил и забыл об этом, а ныне мое преступление восстало, подобно страшному призраку, из прошлого и все о нем узнали. Мои ученики. Коллеги. Жена. Все они ужаснулись и возненавидели меня.

Но ведь я никого не убивал — ни во сне, ни наяву (хоть и помог закопать двух убитых американцев и должен как-то поплатиться за это).

«Хроника» нашей матери примерно такой, как описала ее Бернер, и оказалась: разрозненные, недодуманные мысли, предназначавшиеся для дальнейшего использования, ее отношение к ограблению, ее мнения, рассуждения, банальности, резкие слова о нашем отце. Наверное, кто-то и смог бы обратить их в полноценную книгу. Рёскин сказал, опять-таки, что искусство композиции состоит в расстановке неравноценных вещей и явлений. А содержание маминой «хроники» вполне можно назвать неравноценным. Однако в моем возрасте выполнение такого рода долга становится неинтересным, поскольку ничто уже не является равноценным вопросу о том, сколько и как мне осталось жить, — весьма печально, но это правда.

Впрочем, в «хронике» есть одно место, ради которого Бернер, пожелавшая, и очень сильно, чтобы я его прочитал, и отдала мне эти листки.

«Я думаю, — написала своим изящным почерком мама (синими чернилами, которые ей выдали в тюрьме и которые местами выцвели почти до невидимости), — что, умирая, человек, наверное, желает смерти. И не борется с ней. Это как сон. И хорошо. Тебе не кажется, что это приятно? Просто отдаться чему-то? И никакой больше борьбы, борьбы, борьбы. Рано или поздно меня это напугает, я начну испытывать сожаления. Но сейчас мне хорошо. Я избавилась от бремени. От огромного бремени. Как выяснилось, природа очень даже терпит пустоту».

Эта запись датирована весной 1961 года. Бернер пометила ее карандашной галочкой. Для нее эти слова что-то значили. Возможно, настанет день, когда они приобретут значение и для меня — больше того, что лежит на поверхности.

Время от времени я проезжаю через тоннель и попадаю в Детройт — город, который когда-то стоял здесь, а ныне обратился в акры и акры пустырей с вытянувшимся вдоль реки фальшивым фасадом из сверкающих зданий, хорошей миной плохого игрока, обращенной к нашему миру, раскинувшемуся по другому берегу. Проехав вдоль реки до Джефферсон-авеню, я прорезаю пригороды и поворачиваю к Тамбу и Порт-Гурону. Думаю я при этом, что еду на север, в Оскоду, — городок, где я родился, — посмотреть, что он представляет собой теперь, взглянуть на остатки авиабазы, о которой не сохранил никаких воспоминаний. Однако стоит мне увидеть огромную, длиной в восемьсот семьдесят футов, арку моста Блю-Уотер, которая манит меня в Сарнию, и желание попасть в Оскоду испаряется — так, точно я совершил бессмысленную попытку вернуть себе то, чего у меня никогда не было. «Ты бы все-таки съездил в те края, — уговаривает меня жена. — Интересно же. И поможет тебе поставить точку». А то я не пробовал.

Разумеется, я хорошо понимаю, что живу по другую сторону границы от города, который расположен рядом с местом моего рождения, города, в котором совершил первое свое злодеяние Артур Ремлингер, из которого отправились на встречу со своей судьбой двое американцев. В определенном смысле значительность его действует на меня гнетуще, я нередко думаю, что город, где я живу сейчас, для меня — на какой-то извращенный манер — и предназначался, а гнет, который я ощущаю, есть гнет последствий всего, что со мной случилось. Как если бы от меня ожидалось, что я смогу совладать с двумя противоположными сторонами некоего явления. Впрочем, я в такие штуки просто-напросто не верю. А верю я — и ученикам моим это внушаю — в то, что, взглянув на любую вещь, мы видим ее практически полностью, и в то, что жизнь вручается нам пустой. И стало быть, если значительность чего бы то ни было гнетет нас, то это практически и все, на что она способна. Скрытые смыслы в ней отсутствуют — почти.

Мама сказала когда-то, что у меня впереди тысячи утр, чтобы просыпаться и все обдумывать, и никто не сможет указывать мне, что и как я должен чувствовать. Теперь многие тысячи этих утр позади. И додумался я вот до чего: ты получаешь в жизни лучшие шансы — шансы выжить, — если умеешь сносить утраты; если они не обращают тебя в циника; если тебе удается подчинять себя жизни, выдерживать, как советует Рёскин, пропорции, соединять неравноценное в одно целое, которое сберегает в себе добро, даже если отыскать это добро заведомо трудно. Мы стараемся, как сказала моя сестра. Мы стараемся. Все мы. Стараемся.

Благодарности

Никому не обязан я больше, чем Кристине Форд, — за помощь и поддержку, за ум, благожелательность и терпение, без которых эта книга закончена не была бы, за то, что она сделала все необходимое для этого.

Людей, щедрости и великодушию которых многим обязаны и я, и моя книга, очень немало, и первый из них — Дэн Халперн, всем сердцем поверивший в старого друга. Я чрезвычайно благодарен милейшей Аманде Урбан, бывшей первым вне стен нашего дома читателем моей книги и постоянно меня ободрявшей. Не менее благодарен я и моему близкому другу Джанет Хендерсон, которая оказала мне неоценимую помощь, читая и редактируя то, что я писал, — с самого начала и до конца работы над книгой. Я благодарен также Филипу Клею, потратившему драгоценное для него время на то, чтобы помочь мне в исследованиях, которых она потребовала. Благодарен Эллен Льюис, познакомившей меня с «Пасхальной Агадой». Благодарен Скотту Селлерсу и Луизе Деннис, замечательным издателям, проявившим в отношении книги энтузиазм, который позволил мне закончить ее. И в не меньшей мере благодарен Александре Прингл, бывшей моим другом на протяжении десятков лет, а также Джейн Фридман за их веру в то, что мои усилия увенчаются успехом. Столь же благодарен я Дэйлу Рорбаху и за то, что он, помогая закончить книгу, щедро уделял мне время, и за его огромную доброжелательность. Спасибо моим друзьям из университета штата Миссисипи, приютившим меня и выделившим мне тихую комнату, в которой я дописывал этот роман. Спасибо моему другу, доктору Джеффри Карнсу из клиники Майо за его ясное понимание странных дилемм, с которыми сталкивается писатель. И не меньшее спасибо доктору Уиллу Даббсу за энергичную помощь, которая понадобилась мне под самый конец работы.

В написании «Канады» мне очень помогли — и явным, и менее очевидным образом — определенные книги и авторы. В Юго-Западный Саскачеван я впервые попал в 1984 году благодаря моему близкому другу Дэйву Карпентеру. Еще один мой друг, Эллиотт Лейтон, сводил меня там на гусиную охоту. Яркие книги о приграничных районах Саскачевана и Монтаны были написаны Гаем Вандерхэгом и великим Уоллесом Стегнером. Присутствие в моем романе Уильяма Максвелла будет очевидным любому читателю. Каждый из них был источником вдохновения при разработке концепции моего романа. Немало дали мне два труда по истории Саскачевана — «Саскачеван. История» Джона X. Арчера и «Саскачеван. Новая история» Билла Уэйзера. Многому научил меня и сборник интервью, взятых Линдой Шортен у представителей коренных народов Канады: «Без оговорок». Великолепные воспоминания Блейка Моррисона «И когда же ты в последний раз видел отца?» неизменно казались мне очаровательными и служили подспорьем при всех переработках моего романа. Я получил щедрую помощь от Рэчел Вормсбехер и Ллойда Бигли, сотрудников «Музея Саскачевана» в Свифт-Керренте, а также от редактировавших рукопись Либби Эдельсон и Лори Мак-Ги. Мой давний близкий друг Крейг Стерри предоставил мне уютный дом в Грейт-Фолсе, там я эту книгу и писал. Писательница Мелани Литтл прочитала ее в рукописи и дала мне бесценные, умные советы, позволившие исправить ее недостатки. С самого начала сочинения романа моей сторонницей и заступницей была Сара Мак-Лахлэн. И наконец, Ирис Тапхолм и Дэвид Кент великодушно согласились издать «Канаду» в Канаде. Спасибо каждому из них.

Р. Ф.

~

CANADA by Richard Ford

Copyright © 2012 by Richard Ford

Книга издана с любезного согласия автора при содействии Литературного агентства Эндрю Нюрнберга