Канцлер
Шрифт:
– Здесь мы, ваша светлость!
– откликнулся слуга.
– Пьян?
– Пьян, ваша светлость. Нельзя иначе, какой иначе разговор со звонарем?
– Нашёл?
– А как же не найти?
– Покачиваясь, Лаврушка повернулся к двери и позвал:- Входите, барышня. Не плачьте. Они, ваша светлость, на колокольне плохо спали, голуби их тревожили. Играются, а их там тучи, и все крылами то да сё, то да сё...
– Сказано - пьяным на глаза не показываться! Уходи,- прогнал его Горчаков.
Вместо слуги перед глазами Александра Михайловича возникла Наталия
– Идите ко мне, Наталия, идите ко мне. Капитан-лейтенант вас не интересует. Он для вас как бы умер. Идите сюда, к окну. Видите во дворе, у колонны?
– Конь? Мой Гордый? И мой слуга рядом? Что это значит, ваша светлость?
Горчаков указал на Ахончева и произнёс тихо, однако так, чтобы капитан-лейтенант услышал:
– Это он выкрал для вас Гордого. Мне кажется, вы теперь уравнялись в доблести?
– О, теперь про нас обоих будут петь песни, проговорила Наталия грустно.- Ах, ваша светлость! Я сидела на колокольне три дня со своей служанкой. Подо мной был огромный город, а вокруг шумели голуби. И я думала, какая я была глупая...
– И как вы поумнели за эти три дня, не так ли, ваша светлость? обратился к ним Ахончев.
Александр Михайлович тихо улыбнулся:
– Да, вы оба поумнели, а я, глядя на вас, поглупел.- И Горчаков вдруг всхлипнул.- Плачу. А вы идите к своему отцу.- Наталия пошла было.- Да не одна, а с женихом,- остановил её Горчаков.- Отец вас ждёт.
– Где, ваша милость?
– В посольской церкви. Хор там, правда, отвратительный, но вы всё равно так заполнены друг другом, что вам не до пения. Как всегда, буду мучиться за всех я один. Идите, идите, я верю, что вы поумнели оба, и не надо мне никаких объяснений!
– Однако Ахончев и Наталия не двигались.
– Что вы?
– Мне, ваша светлость, нужны посаженые отец и мать,- обратился к Александру Михайловичу капитан-лейтенант.- Я хотел попросить вас и Ирину Ивановну.
– Не думаю, чтоб ей доставила ваша просьба такое уж острое удовольствие, но попробую. Кстати, они должны прийти сюда. Да вот!
– Указал на входящих.- Достали документ?
– строго поинтересовался у Развозовский.
– Только сейчас, ваша светлость. Граф уснул от усталости, камердинер...
– Не надо подробностей. Там, где много подробностей, мало правды. Давайте документ.- Горчаков посмотрел бумагу.- Он мне ещё сгодится. Спасибо. Я хочу вас отблагодарить, сударыня. Вас, Ирина Ивановна, капитан-лейтенант Ахончев приглашает быть посаженой матерью на его свадьбе. Вот его невеста. Вы, конечно, согласны?
Ирина Ивановна произнесла с усилием:
– К сожалению, ваша светлость, я через час уезжаю в Париж. Мне нужно показаться врачам. Берлинские не помогают, ваша светлость. У меня жар в сердце и необыкновенная тяжесть в теле...- Она с усилием оперлась на спинку кресла.- Разрешите мне присесть?
Горчаков кивнул. Повернулся к Развозовской:
– Тогда позвольте обратиться с такой же просьбой к Нине Юлиановне!
Развозовская быстро заговорила:
– Мы лечились у одного и того же врача, ваша светлость. И он не помог нам. Мне тоже надо уехать в Париж.
Сердце у меня, правда, не горит. У меня другое. Мне кажется, что сердце у меня превратилось в камень, холодный, неподвижный. Я всегда стремилась иметь величественные манеры, ваша светлость, но теперь поняла, что изваяние из камня, идеал, величественные манеры - это очень тяжёлое состояние. Разрешите мне отказаться от чести, предлагаемой вами, Аполлоний Андреич?Горчаков предупредил:
– Он от всего сердца, Нина Юлиановна.
– И то, что я говорю,- от всего сердца. И в последний раз в жизни, князь Александр Михайлович. Теперь это сердце навсегда будет при вашем деле.
– Даже когда б оно было и при другом сердце, оно и тогда, я верю, оставалось при моём деле.- Тут Александр Михайлович увидал входящего Биконсфильда,- Дорогой лорд!
– За англичанином следовал Ваддингтон.- Дорогой министр!
– Мои офицеры видели случайно вашу карту уступок,- торжественно заявил англичанин.- Я приношу за них извинения. Я видел, но совсем случайно, документ Бисмарка.
Француз добавил:
– Я слышал от лорда и о том и о другом. Поэтому-то я и поддержал все ваши требования, князь.- Ваддингтон прямо посмотрел на Горчакова.- Вы великолепно выступали. О славянах немножко преувеличенно, не им сменить Европу...
– Речь не о том, чтобы сменить Европу, господин министр.- Горчаков показал бумагу, только что ему переданную.- Вы говорили, сэр, вот об этом документе?
– Документ уже у вас?
– изумился Биконсфильд. Вам его дал граф Андраши? Но я так и знал, что этой Австро-Венгрии нельзя доверять! Они торгуют своей совестью направо и налево. Как я доволен, что не заключил с ними союза и не надумал воевать с вами. Оказывается, даже и конгрессы имеют свои преимущества. Постараюсь на них больше никогда не ездить.
Появился Бисмарк и решительными шагами направился к Горчакову.
– Ваша светлость!
– обратился к Бисмарку Биконсфильд.- Мы ещё раз имеем удовольствие видеть вас!
Бисмарк остановился перед Горчаковым и снял каску:
– Я оскорблён вашим поведением, князь. Я не забуду этого! Я говорю прямо, как привык говорить солдат.- Бисмарк бросил каску в кресло, возле которого стоял, и скрестил руки на груди.- Вы играете словами, князь. Посмотрим, что вы скажете, когда заиграют пушки.
– Вам будет любопытно смотреть, когда наши пушки заиграют в ответ на ваши мечты, ваша светлость.
Бисмарк фыркнул, резко повернулся и вышел, скомандовав себе:
– Ать-два!
– Вы видели немецкую истину, господа? Она хороша только в такой мере, в какой мы способны вынести её безобразие. Поэтому вернёмся к молодости, господа.- Горчаков указал на Ахончева и Наталию.- Вот она, молодость! Старость нас не ищет, но молодость убегает, если её не удержать. Попируем сегодня, господа! Я приглашаю вас на пир и...- Александр Михайлович внезапно бросил взгляд во внутренность кресла.- О-о-о! Господа, произошло чудо! Бисмарк забыл свою голову.- Он достал каску и постучал по ней кулаком.- Это предзнаменование трофеев, господа.
1944 г.