Канцлер
Шрифт:
Бисмарк еле сдержался, чтобы не сорвалось с губ: "Скотина!" - и, поворотившись к Горчакову, выдохнул:
– Свидетельствую своё почтение вашей светлости.
– Мне по дороге с вами, князь,- попытался задержать его Кара-Теодори-паша.- Разрешите?..
– Нет.- Бисмарк ушёл.
– Князь Бисмарк сегодня что-то не в духе,- заключил турок.- Надо будет подарить ему эту весёлую книгу. Спешу догнать. Ухожу другом и рабом вашей светлости.
Горчаков проводил его до дверей и вернулся:
– Паша преподнёс мне сегодня самое загадочное происшествие во всей
– Кажется, я догадываюсь, что вы подарили ему...
– Неужели? Вы так думаете, капитан-лейтенант? Вы видели кроме отпечатков копыт и корма другие следы в конюшне?
– Видел, ваша светлость.
– Чьи же там в конюшне следы, капитан-лейтенант?
Вошедший слуга прервал:
– Их сиятельство граф Развозовский.
– Он необходим мне.
Когда слуга ушёл, Горчаков попросил Ахончева:
– Не уходите, голубчик. И вас, господа, прошу присутствовать при нашем разговоре с графом.
Вошедшему:
– Здравствуйте, граф. Давно не виделись.
Развозовский, как вошёл, тут же упал на колени:
– Вот, ваша светлость! Бью челом. Рубите голову, но дайте сказать, дайте признаться.
– Встаньте, отец,- сказала Нина Юлиановна,- Как вам не стыдно. Пьяны вы, что ли?
– Стыдно, стыдно. Оттого и стою, что стыдно! Продал. Побежал к немцу. Думал - спасут. А они плюнули. Сказали - вызовут, и ничего... молчат! Я исстрадался и вот - плюхаюсь, казните. Вот сам себя...- Развозовский выхватил револьвер.
Ахончев бросился к нему:
– Граф, что вы...
Однако Горчаков остановил холодно:
– Не волнуйтесь, голубчик. Он не застрелится.
– Борюсь, чтоб не застрелиться, ваша светлость! Видите, на ладони патроны. Бросаю искушение.- Он выкинул патроны на террасу, те попадали со стуком.- Замучили внутренние страдания...
– Да что ты сделал, отец?
– Что? Подлость. Запятнал мундир офицера. Запятнал дочь, писательницу, пророчицу!.. А жених? Ученый, будущий профессор Генерального штаба...
Ахончев перебил:
– Граф, прошу вас, перестаньте. Сознайтесь и - кончено.
Поясняя Нине Юлиановне:
– Граф проявил слабость на допросе в Имперской канцелярии. Больше это не повторится. Князь Александр Михайлович, надеюсь, простит его...
– Я прощу, если он проявил слабость лишь однажды, когда присутствовали все Ахончевы...
– Однажды, однажды, ваша светлость,- заговорил Развозовский.- Больше я и не заглядывал в Имперскую канцелярию, клянусь!
– Клянётесь?
– Любовью дочери, памятью супруги, своим полком...
Горчаков прервал резко:
– Когда вы сегодня утром вышли из Имперской канцелярии и встретили Егора Андреича, что вы сказали ему?
Развозовский вздрогнул:
– Я не встречал Егора Андреича...
– Что вы сказали ему?
– повторил Горчаков. Развозовский молчал.- А что вам сказали в Имперской канцелярии? И что вам обещали за то, дабы вы пришли сегодня в этот дом и лживыми глазами глядели в лицо вашей дочери, которая пожертвовала жизнью и счастьем ради жизни и счастья России?
Повисла
пауза. Развозовский прервал ее:– Я удручён, ваша светлость. Удручён.
– Чем вы удручены, Юлиан Викторович? Тем, что не исполнили поручение Имперской канцелярии? Вы что хотели узнать, имеет ли отношение Горчаков к бегству Клейнгауза? И нет ли у Горчакова вексельной книги? И зачем ваша дочь ездила в Париж? И что она привезла?
Нина Юлиановна схватила отца за руку:
– Тебя... тебя могли послать сюда немцы, отец?
Развозовский молчал, Она выпустила руку и выбежала на террасу.
– К бесчисленной сети немецких провокаторов и шпионов вы присоединили своё имя, граф. Это постыдно, и вы понесёте жестокое наказание.- Слова Горчакова были прерваны возвращением Нины Юлиановны. Она со стуком положила собранные патроны на стол:
– Вот...
– Нет, нет! Не это... Да ты кто - зверь или дочь? Ты понимаешь, Нина, что ты положила?
– закричал в ужасе Развозовский.
Ирина Ивановна подошла к Горчакову:
– Александр Михайлович, мы все слабые люди, а он, быть может, слабее всех. Простите его, простите Юлиана Викторовича, ваша светлость. Вы знаете, как трудно жить среди немцев! Ведь вы простили? Вы - добрый. Я помню детство, ваши заботы, вашу нежность... ради моего детства и вашей нежности простите его, ваша светлость. А то... что же происходит? Дочь кладёт ему патроны...
– Это не дочь положила патроны. Это положила судьба.
Нина Юлиановна будто вторила Горчакову:
– Подчиняйся судьбе, отец. Возьми револьвер, патрон и уходи.
– Нет, нет, не убивайте меня, прошу вас, не убивайте меня. Я расскажу всё, что было в Имперской канцелярии. Капитан-лейтенант Ахончев, вы - герой, разве так герои поступают с преступными полковниками?
Ахончев был строг:
– Полковник Развозовский! Вам оказывают честь последний раз в жизни держать в руках оружие русской армии. Эту честь вам оказывает канцлер... Вы отказываетесь?
Развозовский продолжал молить:
– Сжальтесь, ваша светлость.- Горчаков молчал.- Капитан-лейтенант Ахончев! Вы молоды... Не вам учить меня... Прощайте, господа. Я знаю, что мне сделать с собой.- Он схватил револьвер и выбежал в парк.
Горчаков произнёс спокойно:
– Ружьё Шасспо необходимо отправить обратно во Францию. Капитан-лейтенант вам разъяснит, как это сделать...- Он запнулся:- Нина Юлиановна.
– Прикажете унести ружье, ваша светлость?
– Да... Впрочем, обождите. Я позову вас! Ирина Ивановна! Документ, документ, во что бы то ни стало.
– Векселя мои я уже отправила. Нина Юлиановна отдала мне корректуру своей книги и обязательство перед газетой написать статьи на все темы, какие известная вам газета укажет.
– Благодарю вас, дети. Оставьте меня.
Горчаков вышел на террасу, смотрел в темноту и вспоминал слова Развозовского: "Пожалейте меня, ваша светлость..." Нет, не застрелиться ему, куда там... Надо пожалеть...
– Лаврентий,- кликнул он.
Возник слуга.
– Фонарь. Ружьё... что от французов. Патроны...