Капитан Быстрова

— Боюсь, Дядя не осерчал бы.

Сусанин задумался:

— Ну ладно, оставайся. Подождем здесь… — Он крепко обнял Васю за плечо и зашептал о самом сокровенном — Хочу дожить до тех пор, пока всю нашу землю не отвоюют.

— Ты ж крепкий. Доживешь!

— Пуля, Василек, дура. Вон Бок…

— А ты под пулю не суйся!

— Разве узнаешь, где они летают? Не пчелы… Эх, паренек, — продолжал Сусанин. — Хорошо тогда станет! Хоть ходи по свободной земле, хоть пляши!..

* * *

Летчик посадил машину исключительно точно.

Дядя передал Наташе мешок и пошел тушить фонарики. Наташа побежала к самолету.

— «Тридцать седьмой, Одесса»! — на ходу крикнула она пароль и, впрыгнув на крыло, ухватилась за борт открытой кабины. В ответ она услышала густой бас летчика:

— Кто?

— Быстрова! — радостно ответила она и, не переводя дыхания, предупредила о главном: — Подруливать никуда не надо. Стартовать будем отсюда же. — Она протянула летчику руку: — Здравствуйте!

— Здравствуйте, товарищ гвардии капитан! Рад приветствовать вас, Наталья Герасимовна! Мы с вами встречались… Помните?

— Конечно! Я тоже вспомнила… Посадочный знак хорошо виден?

— Отлично… Давайте уточним: приказано вывезти вас и раненого партизана.

— Так точно!

Летчик объяснил, что и где лежит. В первую очередь, до погрузки раненого, он попросил снять с сидений газеты и свертки.

— Не выкиньте случайно парашюты. Их два, в самом низу.

Наташа развеселилась:

— Что за недоверие?! Неужели я не отличу пакеты от парашютов?

— Бог вас знает! Вы же теперь партизанка!

— Прошу вас, пока будут разгружать, подержите этот мешок у себя на коленях…

— Пожалуйста.

Проворно поднявшись в заднюю кабину, Наташа подала подошедшему к самолету Дяде несколько пакетов и свертков.

— Там, — она указала на дверцу люка, — откройте и вытаскивайте…

— В люке аккумуляторы, — предупредил летчик. — Радиолампы отдельно…

Поднесли Тенгиза.

Партизаны облепили самолет и помогли Наташе устроить раненого на сиденье в полулежачем положении. Он тяжело и порывисто дышал и вдруг со стоном прохрипел:

— Дэда… дэда…

— Гляди, деда зовет, — с ноткой жалости и сострадания заметил кто-то.

Наташа отозвалась:

— Дэда — по-грузински мать. Ее он зовет…

— Сердешный! — сочувственно отозвался тот же голос. — Сколько лет ни проживи, а мать в беде всегда позовешь…

Наташа перегнулась через край кабины:

— Дядя, мы готовы…

— Ну, бывай счастлива…

— Прощайте! — Она крепко пожала руку командиру отряда. — Кажется, обошлось благополучно. Спасибо за все!

Летчик повернулся к Дяде:

— Там небольшая картонная коробочка… Не потеряйте в суматохе — в ней ордена. Награждены все представленные вами…

— Иголки не потеряем! Спасибо! — заверил Дядя. — Постараемся в долгу не остаться! Завтра у нас праздник!.. Так приятно говорить: «По поручению правительства!» Скорей бы вы все к нам! Тяжело народу… И нам не просто…

— Теперь скоро! — уверенно ответил пилот.

— Ну, будьте здоровы и счастливы! — крикнула Наташа. — Пора стартовать!

— Есть! — ответил летчик.

Выхлопные трубы самолета задышали голубым пламенем. Двинувшись с места и набирая скорость, машина побежала по гладкому полю и оторвалась от земли.

Быстрова осмотрелась. Над головой тусклые звезды. Слева, на севере, весеннее небо чуть зеленеет над горизонтом. Часа через два там разгорится заря.

Наташа осторожно нашла в темноте руку Тенгиза. Она горела. Температура у раненого по-прежнему была очень высокой. Тяжело вздохнув, Наташа закрыла глаза, ей хотелось заставить себя ни о чем не думать и забыться: все равно, кроме звезд, мерцающих над головой, за плексигласом кабины ничего не видно… Усталость и какая-то апатия вместе со странной духовной опустошенностью властно обволакивали ее, лишая сил и бодрости. Явь и дрема незаметно сменяли друг друга.

Ни лучи прожекторов, несколько раз нащупавших самолет, ни зенитный огонь при переходе через линию фронта не могли вывести Наташу из оцепенения.

Близкий разрыв зенитного снаряда и удар осколка по плоскости самолета заставили Наташу очнуться. Она осторожно, чтобы не потревожить раненого, ощупала повязку на его голове. Обнаружив, что она почти высохла, смочила ее водой из фляги.

Снова близкий разрыв лимонным светом озарил кабину. Снаряд взорвался выше самолета. Не обратив на это внимания, Наташа стала искать пульс на руке Тенгиза, но не смогла. Он был слишком слаб, кроме того, мешали дрожь и вибрация машины.

«Руки горячие, не стынут… Значит, жив», — решила она.

* * *

С первыми лучами солнца самолет приземлился на аэродроме, где базировались основные силы дивизии Головина.

Выйдя на крыло машины, Наташа, к своему удивлению, увидела командира дивизии, майора Станицына и полковника, о котором говорил ей Дядя. Быстрова соскочила на землю, подбежала к ним, поздоровалась и не сумела сдержать счастливых слез: она стояла среди своих, родных и близких людей.

— Спасибо вам, — тихо прошептала Наташа.

— Полно, не за что нас благодарить, — ответил Головин. — Мы были обязаны выручить тебя… Успокойся.

— Ведь жива, а это главное! — бодро добавил генерал.

Санитарная машина торопливо подкатила к самолету. Тенгиза положили на носилки и отправили в медсанбат.

Пилот вытащил Дядин мешок. Встречавшие внимательно разглядывали Наташин костюм. Она стояла перед ними в простой деревенской одежде. Аккуратно заплетенные косы лежали на груди.

Головин повернулся к Станицыну:

— Поглядите, Яков Иванович, какие дивные косы у гвардии капитана… Принципиально не стрижет волос. Говорит: летать не мешают!