Капитан Быстрова

— Товарищ гвардии майор Герой Советского Союза, любезная Наталья Герасимовна! Вот мы вручаем вам наш военный самолет и добавляем, что вполне надеемся на вас. Бейте врагов земли русской! Бейте безо всякой пощады и добейте их вконец на проклятой вражеской земле!

Ни официальных слов, ни человеческой выдержки у Елизаветы на большее не хватило. Чинно подойдя к дочери, она обняла ее.

Оркестр грянул туш.

Целуя Наташу, Елизавета заплакала.

— Успокойся, мама, — гладила ее по спине Наташа. — Людей кругом полно, а мы с тобой как бабы рязанские. И мне бы не разреветься…

— Люди-то все свои… Наши… И они сердца имеют. И у них матеря есть! А ты мое дитя — и никакого позору в том, что я радуюсь тебе, нет.

— Та права, мама… Но успокойся. Пойми: и я расплачусь. Стыдно… В детстве я, бывало, от мертвой ласточки или даже от воробья какого плакала…

Елизавета покорно отступила и, вытерев глаза, обратилась к Головину:

— Считай, касатик, что вручила… Больше не знаю, как вручать.

Головин улыбнулся, крепко пожал ей руку. Елизавета поклонилась ему:

— Спасибо за Наталью… В люди вывели. Низкий поклон…

— Вам спасибо, Елизавета Петровна! Честь и слава матери, вырастившей такую дочь. Ура в честь Наташиной матери! — крикнул Головин, и загремевшее «ура» слилось с громом оркестра.

Растроганная Елизавета дождалась, когда немного стихло, и обратилась к генералу:

— Я что?.. Материнской власти теперь над ней нету. Ваша она и вам подчиняется! Лишь бы не осрамила себя… Дай я и тебя, касатик, поцелую. Ты, видать, из военных здесь самый главный?..

И она трижды облобызала генерала под новое, стихийно вспыхнувшее «ура»…

По окончании торжественной церемонии Наташа решила показать матери самолет. Они медленно шли к нему, и Елизавета, ставшая вновь печальной и грустной, рассказывала:

— Пчельню-то нашу дотла изверги сожгли! Николушку и еще нескольких подростков в Германию угнали… Дней через пять после того как ты у нас побыла, меня и семь других баб к расстрелу присудили… Партизанский начальник Дядя со своими хлопцами, дай им всем бог здоровья, отбил нас. Я десять дней в лагере, что под Воробьевом, была… Дядя тебе кланяться наказывал. Говорил, была ты у них. А я и перед ним умолчала о тебе… Будто и знать не знаю. Зареклась тебя поминать, пока немцы вокруг. Он посмеялся надо мной. «Крепки ж вы на конспирацию, Елизавета Петровна! — говорит. — Ваша Наталья у нас гостила…» Потом, когда представителя назначали, он меня и послал сюда. А какой из меня представитель народный?! Я и говорить-то толком на людях не умею. А Дядя велел мне вручить. Ты, говорит, Елизавета Петровна, хороший кандидат. Утверждаю самолично! Так дочке и скажешь…

Подошли к самолету.

— И как ты в нем летаешь?! — с настороженным удивлением взглянула Елизавета на дочь. — Он как рыбка или птица какая. Видать, шустрый, как ветром заглаженный.

— Ты, мама, правильно заметила! Это называется обтекаемой формой. Встречный воздух его хорошо обходит, не мешает быстро летать.

— О том я и толкую. Сразу видать, что быстрехонький!

Наташа помогла матери взобраться на крыло и, откатив колпак кабины, стала разъяснять устройство машины.

— И как тут упомнить, что к чему?! — всплескивала руками Елизавета, заглядывая внутрь кабины. — И ручки, и крючки, и зацепочки всякие… А на передке часов-то разных сколько!.. Чудеса!.. До чего дожили!..

Откуда-то, словно из-под земли, возле машины появился Кузьмин.

— Все же я стерпел, Наталья Герасимовна, ничего вам не сказал, а знал… Машина уже двое суток у меня под надзором стоит.

— Вижу… Звездочки — твоя работа?!

Кузьмин поморщился:

— Получается, не моя! Старшина Дубенко опередил и вроде назло мне вывел их. Потом смеялся: «Примите работу своего ученика!» Как же было не принять, если справно выведено?

— К чему их столько, — полюбопытствовала Елизавета, — звездочек-то этих?

— По числу сбитых самолетов, — объяснил Кузьмин.

— Кто ж их сбил-то?

— Наталья Герасимовна…

— Ты, сынок, при матери таких страстей не говори! Подумать ведь страшно…

— Экая ты, маманя?! Не сама ли только что посылала меня врагов сбивать?

— Так то я как представитель народа посылала!

— А как мать, стало быть, нет?

— И как мать велю! Может быть, наперекор сердцу велю, да это уж мое дело… Тебя оно не касается…

Наташа повернулась к Кузьмину:

— Значит, ты на Дубенко обижен?

— А как же! Опередил!..

— Мы с тобой что-нибудь выдумаем, отомстим… А сейчас помоги матери слезть. И — познакомься…

— Мы с Елизаветой Петровной знакомы. Майор Станицын меня к вашей мамаше приставил. «По наследству в восходящем колене!» — сказал…

— Паренек-то твой, Тихон, мне как сын стал… Полюбился. И тебя он больно уважает. Мы с ним, как сойдемся, только о тебе и толкуем… Ты его в случае чего не допекай, если ему начальница… У него характер золотой, и работник, и солдат, видать, справный. Звездочку красную и медали носит!.. И погоны, гляди, не хуже твоих: и вдоль и поперек с золотом…

— Тиша! Ты уже на военной службе протекцию имеешь! — засмеялась Наташа и спрыгнула с крыла.

Кузьмин подошел к ней, зашептал:

— Еще одно дело…

— Какое?

— Машина того же завода, а номерок ее за две тысячи перевалил. Не в шутку жмут?! А?

— Рассуждаешь правильно!.. Вечерком приходи к нам в землянку и Дубенко прихвати. Украинские песни споем…

— Благодарю… Только Дубенко не за что баловать. Если из-за песен только. Голос у него богатый.

— А хотя бы и из-за песен… В восемь часов оба будьте…

50

Через два дня Елизавета выехала на Урал, в семью дальнего родственника, старого доменщика на Белорецком заводе.

А еще через день началась историческая битва на Курской дуге.

Накануне ночью сотни немецких бомбардировщиков налетели на город, где размещался штаб дивизии Головина. Они бомбили предполагаемые узлы связи и штабы, рассчитывая поразить ближние центры руководства боевыми действиями на фронте. Во время налета бомба разнесла левое крыло дивизионного медсанбата. Груды битого кирпича, рухнувшие стены, обвалившаяся штукатурка, погнутые железные балки лестницы схоронили под собой изувеченные человеческие тела, и среди них гвардии полковника Смирнова и старшего лейтенанта Тенгиза Бокерия…