Капитан флагмана

Болоту, кажется, конца-края нет. Но вот на горизонте уже темнеет кромка леса. Ближе. Еще ближе. Вот уже виден кустарник. Добраться до него – и дома. Данька останавливается перед грядой кочек. Присматривается и говорит:

– Подожди…

Он легко прыгает на ближайшую, потом на другую, третью, четвертую. Та уходит из-под ног, но Данька уже на следующей. Еще немного – и конец болоту. Но тут он срывается и сразу же увязает по колено. Он хватается за мохнатую кочку сначала одной, потом другой рукой. Кочка, чуть наклонившись, начинает погружаться. Данька оставляет ее, тянется к следующей, но дотянуться не может.

Сергей делает шаг к нему. Данька тут же возвращает его:

– Назад!

Сергей отступает.

В сновидении все идет не так, как в рассказе. Всплывают лишь отдельные детали.

Вот он мечется на маленьком островке, собирает тощие стебельки осоки, папоротника, даже цветы. Надо соорудить гать. Вот он пробирается по кочкам на соседний островок. Лихорадочно спешит, обливаясь потом, собирает все, что попадает под руку. Надо во что бы то ни стало соорудить гать. Проклятое болото – ничего подходящего, только жалкие стебельки травы на кочках да редкие кустики худосочной осоки. Если бы вернуться туда, где лежит мертвый немец… Там очень много ивняка и можно было бы набрать большую вязанку. Пять-шесть таких вязанок, и Данька спасен. Но это далеко. А Даньку уже засосало по пояс. Надо придумать что-нибудь, добраться до него. Он ступает на ближайшую кочку и проваливается по колено. К счастью, дотянулся до куста осоки. Выбрался. А Даньку все засасывает и засасывает. Веревку бы. А что, если… Вот он раздевается торопливо, связывает брюки, гимнастерку, рубаху, портянки, старается экономить на узлах и в то же время следит, чтобы они были надежными. Прикидывает глазом. Коротка, разорвал рубаху надвое. Теперь, пожалуй, хватит. В рукав – ком земли.

Долго не удается сбросить так, чтобы Данька мог ухватиться за край. Наконец удалось.

– Не тяни, я сам.

Это Данькин голос и не Данькин. Крепко держит болото. Натягивается «веревка». Выдержит или не выдержит? Не выдерживает: лопается на рукавном шве. Сергей распускает брюки, связывает. На этот раз «веревка» обрывается посередине.

А солнце все ниже.

Угрожающе растут тени от кочек. Одна ложится на Данькино лицо. Может, потому глаза его кажутся такими глубокими?

Гудят комары.

– Тебе надо идти, – говорит Данька.

– Ты что?

– Тебе надо идти. Одежду снимешь с немца. Линию фронта перейдешь у обгорелого хутора.

– Я не пойду.

– Пойдешь! И сейчас же!

– Нет!

– Наши сегодня же обязательно должны узнать о батарее и самолетах.

Над гладкой поверхностью, подернутой зеленой ряской, – только шея с мальчишеским кадыком и голова. Совсем рядом, на замшелой кочке, зеленая лягушка смотрела на Даньку выпученными глазами.

– Кончай, Сергей, тебе надо идти. – Вдруг окрик: – Кончай, говорю тебе!

Два голубых озерца и выступ между ними. Выступ – это переносица. Попасть надо в нее. Но мушка дрожит в прорезе прицела. Что-то мешает.

– Глаза! Закрой глаза!

Голубые озерца пропадают. Это Данька закрыл глаза.

Короткая очередь – и темнота.

Это уже он, Сергей, закрыл глаза. Когда открывает их – перед ним ничего нет. Только зеленая ряска, что колеблется там, где была Данькина голова. Лягушки тоже нет.

Впервые кошмар этот привиделся Сергею, когда был сделан черновой набросок рассказа. Рукопись много раз дорабатывалась, шлифовалась. А в кошмаре все оставалось неизменным, как тогда, впервые… Данькина голова над ряской, лягушка на замшелой кочке, прорезь прицела и его, Сергея, крик:

– Глаза! Закрой глаза!

Он просыпается покрытый холодным потом. Сердце, кажется, вот-вот выскочит. Перед глазами все еще мельтешит зеленая муть. И звенит. Замолчит на некоторое время и опять звенит. Такого еще не было, чтобы зеленая муть звенела. Да это же дверной звонок. Наверное, Галина.

Он сел. Опустил ноги на пол. В окне голубеет все тот же рассвет. Посмотрел на часы. С тех пор как он лег, прошло всего несколько минут. Что за чертовщина?

Опять звонок. Настойчивый. Нет, это не Галина. Галина так никогда не звонит. Но это была она.

– Я слышала, ты кричал.

– Пустое. – Он поцеловал ее. – Это потому, что тебя нет.

24

Она сидела на кровати, положив свою теплую ладонь на его руку, и молчала. Сквозь открытое окно с улицы доносились звуки пробуждающегося города. Звонко перекликались птицы.

– Как мама? – спросил Сергей.

– Дважды пришлось этот проклятый наркотал впрыскивать.

– Зачем ты клянешь лекарства?

– Это яд, Сергей. В общем-то это – яд.

– Но ведь без него ей плохо.

– Конечно, из двух зол всегда выбирают меньшее. Ты опять ночью работал.

– Часа два, не больше. – Он присел в постели и обнял ее. – Я приготовлю завтрак. Мы поедим, потом ты хоть немного поспишь. Ты очень устала и, наверное, проголодалась.

– Мне хочется тут посидеть, рядышком, так истосковалась.

– Я больше, – сказал он, опускаясь на подушку.

Галина провела ладонью по его щеке.

– Колючий, как еж.

– Этой беде легко помочь: повертеть электробритвой несколько минут по щекам и шее – и опять гладко.

– Да, мужчинам легко, – вздохнула Галина. – Они к вечеру старятся, а утром снова молодые, а вот мы…

– Зато среди вас бывают вовсе нестареющие.

– Таких не бывает.

– Бывают. Ты, например.

– Полежи спокойно, дай посмотреть на тебя… Знаешь, ты не очень красивый.

– Знаю.

– Нет, лоб в общем ничего себе. Не такой, правда, как у Маяковского, но достаточно высок. А нос вот – с горбинкой, и скулы немного широковаты. И за что я только тебя полюбила?

– Вот этого я не знаю. Может быть, в благодарность за мою любовь?

– Может быть. Впрочем, нет. Во всяком случае, мне кажется, не за это.

Она любила так вот болтать с ним. Но еще большей радостью было сидеть в кресле, поджав под себя ноги, следить, как он шагает по кабинету из угла в угол, думает вслух. В такие минуты самое важное – не вспугнуть его мыслей ненужной репликой или вопросом. Самым важным в такие минуты было молчать. Слушать и молчать. Она понимала: ему надо на слух, будто на ощупь, проверить правильность той или иной мысли, целесообразность того или иного сюжетного хода. Но он умел не только интересно говорить, он, как никто, умел слушать. Внимательно, с участием. Может быть, от этого участия и становилось легче, когда она делилась с ним своими заботами и тревогами. Однажды она спросила его, почему становится легче.

Он ответил не сразу. Походил по комнате, потом остановился у стола, задумчиво подправил стопку чистой бумаги.

– Может быть, это как исповедь?

Потом она долго думала над его словами. Исповедь? Может быть. Нечто подобное происходит и с больным, когда он обращается к врачу и неторопливо выкладывает все, что наболело. Многим становится легче тут же, во время приема. Иногда больные сами говорят об этом. Исповедь. Очищение. Искренняя повесть о том, что тревожит. Надежда на лучшее. Нет, дело не в религиозном обряде, в чем-то другом. И лучше всего это знали жрецы, которые сами придумали сотни обрядов. И этот – исповедь. И бог здесь ни при чем. Просто с его именем легче было добиться веры в силу исповеди. Вот она неверующая, а между тем… Сказать Сергею или не надо? Скажу.