Капитан флагмана

– До чего же хорошо пахнет, – сказал Романов.

– Двойная, рыбацкая. С оттяжкой, – тоном знатока произнес Шарыгин. – Вам чего налить?

– Водки, – сказал Багрий. – Люблю простую русскую водку. А Ивану Семеновичу – коньяка. Пожалуйста!

– Вот видите, – улыбнулся Романов. – Ему – простой русской, а мне – коньяка. Интересно, почему это.

– Потому что вы если не на Парнасе, то где-то около. И потому вам – коньяк, – сказал Шарыгин. – И позвольте мне тост. – Он повернулся к Багрию. – Ваш любимый, Андрей Григорьевич. За все доброе и хорошее!

– Будьмо! – сказал Багрий.

– Хороший тост «будьмо»: короткий, но емкий.

Они выпили.

Романов ел с аппетитом. Лицо его лоснилось от жары и удовольствия.

– Ну до чего же хороша уха, – похвалил он. – Не знаю только, можно ли мне такую острую. Вадим Петрович обнаружил у меня какой-то гастрит в желудке.

– Он только и бывает в желудке – гастрит, – заметил Шарыгин. – Но вы ешьте спокойно. Ну что тут? Рыба – это не только белки, но и фосфор. В леке – лук, чеснок и перец. Лук и чеснок – это витамины и фитонциды, а перец продлевает жизнь. В одном ауле на Кавказе ученые обнаружили невероятный процент столетних стариков. Заинтересовались. Оказывается, там употребляют огромное количество перца.

– Если так, я позволю себе еще немного вот этого снадобья, – сказал Романов и пододвинул к себе чашку с леком.

Шарыгин налил по второй:

– Кому тост?

– Позвольте мне, – поднял рюмку Романов. – Предлагаю выпить за здоровье жены Тараса Игнатьевича, – он поднял свою рюмку еще выше и провозгласил: – Здоровье Валентины Лукиничны! Кстати, как она там?

– Я сегодня был в отделении чуть свет, – сказал Шарыгин. – Ей лучше.

– Вот и слава богу, – сказал Романов. – Так давайте, значит, за ее здоровье!

После обеда Романов сказал, что хочет немного посидеть возле красного камня, у воды, там прохладнее.

Когда он ушел, Андрей Григорьевич спросил:

– Как Валентина Лукинична все же?

– Худо. Дежурила эта дура, Ванда Николаевна. И вот во время приступа она распорядилась впрыснуть Валентине Лукиничне морфия. И сестра, как назло, новенькая: Зиночка захворала, так нам вместо нее из хирургического дали. Вот она и вкатила, да еще двойную дозу. Еле отходили. Хорошо, что Галины Тарасовны не было. Такого приступа я еще не видел. – Он вздохнул. – Хотя бы конец скорее, что ли.

– Вы об этом уж про себя, пожалуйста, – сказал Багрий.

– Так она же совершенно безнадежна.

– Это слово я давно – еще в молодости – выбросил из своего лексикона.

– Но вы ведь понимаете, что она обречена?

– И это слово я давно выбросил.

– Знаю, но она обречена.

– Не будем об этом, – попросил Багрий.

– Хорошо, не будем. Да не расстраивайтесь вы, Андрей Григорьевич. И по поводу вчерашнего собрания тоже не стоит волноваться. Людмила Владиславовна была в дурном расположении духа. У нее такие неприятности из-за этих историй болезни… Я промолчал, чтоб не подливать масла в огонь.

– В этом есть здравый смысл, пожалуй, – не подливать масла в огонь. Я понимаю, – согласился Багрий.

– А мне показалось, что вы расстроились вчера.

– Если откровенно – расстроился.

– Неужели вы не знаете нашу Людмилу Владиславовну? Пошумит и успокоится.

– А если не успокоится?

– Тогда я вмешаюсь.

– Как председатель месткома? – в голосе Багрия прозвучала уже откровенная насмешка.

Шарыгин выпрямился.

– Нет, – произнес он решительно, – как сослуживец, как ваш ординатор. Как ваш ученик, наконец.

– Вот за это, последнее, – спасибо.

С реки донесся веселый гомон и плеск. Вадим Петрович прислушался. Потянулся до хруста в суставах.

– Пойти искупаться, что ли? Жарища!

– Да, жарко, – согласился Багрий.

– Пошли вместе? А?

– Я посижу с Иваном Семеновичем. Потом в ерике и искупаюсь.

– Мелко там.

– Зато вода свежая и чистая, как стеклышко.

– Добре, – согласился Шарыгин и, перебросив полотенце через плечо, направился вдоль берега по тропинке, вьющейся в зарослях густо-зеленого кустарника вперемежку с камышом.

Багрий проводил его взглядом. Закурил и направился к мостику, что у красного камня. После купания Иван Семенович предложил сыграть партию в шахматы. Багрий согласился.

Они устроились в беседке, увитой диким виноградом, на двух чурбанчиках, заменявших стулья. В глубине беседки сиротливо стоял шезлонг.

Шарыгин вернулся только через полчаса. На загорелой коже искрились капли воды. Черные, с чуть заметной синевой волосы откинуты назад, и от этого крутой, с небольшими залысинами лоб казался еще круче.

– Ну как? – спросил Багрий, лишь бы спросить.

– Чудесно! Вода – прелесть как хороша.

– А вы знаете что, – обратился Романов к Багрию, – давайте у него спросим, у молодого. – И, не дожидаясь ответа, повернулся к Шарыгину: – Рассуди ты нас, Вадим Петрович.

– С удовольствием, – согласился Шарыгин, – я только шезлонг себе подтяну сюда, на солнышко.

Он умостился поудобнее.

– Слушаю, Иван Семенович.

– Скажи ты мне, – начал Романов, – если бы у вас в больнице главного врача не назначали, а выбирали – прямым и тайным, – ты бы Людмилу Владиславовну прокатил на вороных?

– Ни за что.

– Мотивы? – спросил Романов.

– Мне нравится, когда во главе учреждения стоит женщина, да еще молодая. А если она при всем том красива и неглупа…

– Мотивы основательные, – улыбнулся Романов. – Ну, а другие как? Оцени ситуацию, как это говорится, со всех сторон. Избрали бы или прокатили на вороных?

– Прокатили бы, – убежденно сказал Шарыгин.

– Почему?

– У красивых женщин, как и у великих людей, много завистников. «Высота мечети определяется длиной ее тени, величина человека – количеством завистников» – так гласит восточная мудрость, уверяет Гармаш. Чем красивее женщина, тем больше у нее завистников, особенно среди женщин. А в больнице у нас большинство женщин.

– Вот видите! – сказал Романов, обращаясь к Багрию. – Все учли, а вот красоту… – Он повернулся к Вадиму Петровичу и спросил: – А если бы твою кандидатуру предложили?

– Меня бы тоже прокатили, – сказал Шарыгин. – По этой же причине – много завистников. Мне чертовски везет во всем, а это всегда рождает завистников. При открытом голосовании они тянули бы за меня, а вот при тайном… Завистники всегда трусы.

– Вот чего мы тоже не учли, дорогой Андрей Григорьевич, – рассмеялся Романов.