Капитан флагмана

«Обывателю всегда и все понятно, – подумал Тарас Игнатьевич. – Баржу простую не взялся бы построить, а государственные проблемы решает запросто. Такие лезут в экономику и в политику. Ишь ты, построить завод ему – плевое дело. Он даже и представления не имеет, что для этого нужно. А нужно ведь много. И подъездные пути к городу перестраивать, дома ставить, школы, детские садики, ясли, магазины, больницы… Городской транспорт». Он задумался о городском транспорте и тут же позабыл о баритоне с розовыми щечками. Он посмотрел в окно. Справа привокзальный район. Здесь было много новых домов. В том числе и судостроительного. Кажется, совсем недавно тут жили одни корабелы, а сейчас только третья часть наберется. Нет, их уволили не из-за плохой работы, и только единицы оставили завод в связи с выходом на пенсию. Большинство ушло потому, что добираться, особенно в часы «пик», отсюда на Крамольный остров – мука мученическая. Нелепость какая-то: одни уходят потому, что не могут дождаться квартиры, другие потому, что получили ее, но далеко от завода.

Проблема городского транспорта уже давно не давала ему покоя. Приобрели полторы сотни автобусов, чтобы привозить и увозить рабочих, договорились в горисполкоме, чтобы в часы «пик» подавали больше троллейбусов и трамваев, – а воз и ныне там.

Тарас Игнатьевич на завод опоздал и досадовал по этому поводу. Константин Иннокентьевич ждал его. После доклада о своих делах он сообщил, что Николай Романчук ушел с работы. Тарас Игнатьевич нахмурился.

Николай Романчук – такой судосборщик, больше пятнадцати лет на заводе – и ушел? Когда узнал о причине ухода, досада стала еще горче. Долго ожидал квартиру этот Романчук. Наконец получил. Хорошую. Трехкомнатную. Но радость его была омрачена необходимостью каждое утро добираться на работу в переполненном трамвае, а до него минут пятнадцать в тоже забитом автобусе. Полгода он держался. Теперь вот не выдержал, ушел.

– Куда этот Романчук перекантовался?

– На авторемонтный. Это совсем рядом с домом, пять минут ходьбы.

– Правильно сделал, – буркнул Бунчужный и, повернувшись к Ширину, спросил в упор: – А ты на его месте не ушел бы?

– Что вы, Тарас Игнатьевич.

– Маху я дал: нужно мне было на твое место этого Романчука поставить. Толковый мужик. – После короткой паузы спросил: – Как ты полагаешь, если бы он получил квартиру не за тридевять земель, а рядом с заводом, перекантовался бы на авторемонтный?

– Это ему нужно прежде с ума сойти.

– Вот и я так думаю. Давай-ка, что у тебя там. – Он быстро посмотрел бумаги, подписал.

Когда Ширин ушел, Тарас Игнатьевич походил по своему кабинету, потом остановился против карты Крамольного острова, долго смотрел на нее. В полдень его видели неторопливо шагающим вдоль шоссе в сторону моста Космонавтов. Дошел до лодочного причала. Свернул к нему.

Это был хороший причал, неподалеку от завода. На пологом берегу озера Хустынки. Добротный причал получился, на шестьсот лодок. Последний пирс поставлен совсем недавно. Доски еще и потемнеть не успели. И пахнет здесь удивительно хорошо – свежеструганой сосной, осокой и разомлевшими от жары луговыми травами. Тарас Игнатьевич присел на край мостика. Впереди лежало широкое, глубокое в эту пору дня озеро. Противоположный берег – в легкой дымке зноя. Густые заросли там смутно вырисовывались. И осокори за ними стоят будто в тумане. «Сколько же это понадобится песка, чтобы тут намыть строительную площадку?» – думал Тарас Игнатьевич.

Неподалеку пожилой рабочий и рослый парень лет семнадцати ремонтировали дюралевую лодку – поставили ее на ребро и что-то клепали. Один бросил в сторону Бунчужного негромко:

– Там народ вкалывает, а он тут прохлаждается. Попробовал бы, каково сейчас на стапеле.

Тарас Игнатьевич усмехнулся. Пробовал. И не раз. Не сладко. Особенно тем, которым приходится орудовать резаком или вести сварку в отсеках между бортами или под палубой. Металл на солнце так раскаляется – голой рукой не прикоснуться, а рядом пламя горелки или вольтова дуга. Романчук сейчас тоже, наверное, варит какую-нибудь пустяковину. Под навесом. Чтоб солнышко не припекало. Или в цехе, на легком сквознячке. Конечно, от хорошей жизни судостроительный на авторемонтный не променяешь. Щемит, нужно думать, сердце у него, у Романчука. Так щемит – не дай бог никому. Но не было у него другого выбора. Сколько же это понадобится песку намыть, чтобы на этой вот низинке да на месте правого края этого озера город поставить?..

Он долго сидел так и все думал, прикидывая в уме, что и как. Наконец поднялся, подошел к лодочникам. Что они там делают? Ага, накладывают заплату на пробоину. Посмотрел с минуту, посоветовал:

– Молотками поменяйтесь. Тот, что побольше, нужно вниз. А этим вот так надо. – Он отобрал у юноши молоток и, ловко орудуя им, наложил заклепку, потом любовно потрогал пальцем ее ровную головку. Возвращая молоток, сказал: – Вот как надо ее, голубушку, братцы.

На обратном пути шел неторопливо и все поглядывал на густо поросшую ивняком и ветлами низинку. «Тут можно город тысяч этак на семьдесят, восемьдесят отгрохать», – думал он. И ему уже виднелись многоэтажные дома, магазинные витрины, детские садики, больницы, спортивный комплекс, обязательно с бассейном для плавания, и ресторан – большой, с банкетными залами. Если у кого свадьба или другое торжество, чтобы никуда радость свою не уносить. И дорогу от нового города к заводским цехам он тоже видел. Не дорога, а садовые аллеи, увитые виноградной лозой. По такой аллее на работу или с работы идти – одно удовольствие. Особенно весенней и летней порой. Не то что в переполненном трамвае или в набитом до отказа автобусе.

В тот же день переговорил с Ватажковым – он тогда секретарем парткома работал. Пригласили председателя завкома. Потом собрали «комсостав». И на собраниях с рабочими обсудили. Идея понравилась. Еще бы, свой город! И где? Рядом с заводом…

Однако те, от кого зависело это строительство, уперлись. Чтоб такой жилмассив – и рядом с заводом. Ни за что! А вдруг… Но разве мало предприятий прямо в городе. И какое это имеет значение при современном уровне техники? Стоило отвести одно «а вдруг», как тут же возникло другое – «а что, если». Нижневербовская ГЭС всего в семидесяти километрах. Плотина подпирает целое море. «А что, если это море ринется сквозь проран. Крамольный-то под водой окажется. Думать нужно, Тарас Игнатьевич!»

Подумали, подсчитали. Ничего страшного не случится. Вода в реке поднимется до такого-то уровня, зальет всего лишь первые этажи. Дома превратятся в островки спасения.

Больше всех выпало на долю Ватажкова. Он умудрился находить доказательства одно убедительнее другого.

– Не город будет, а санаторий. Воздух круглый год как на курорте. Река рядом. Пляж такой намоем – из Евпатории приедут к нам купаться.

Казалось, все «а вдруг» и «а что, если» были отметены, но разрешения на строительство жилмассива добиться никак не удавалось. Все попытки Ватажкова и Бунчужного наталкивались на сопротивление «отцов города».

Ясность внес Ширин. Однажды он без доклада влетел в кабинет Бунчужного и, пылая возмущением, прямо с порога начал:

– Вот где, оказывается, собака зарыта, Тарас Игнатьевич! Знаете, что они нам предлагают? Заречный район застраивать – не больше, не меньше.

В любом старом городе есть свой «тяжкий крест». Таким «крестом» у исполкома был Заречный район. Одноэтажные домики на немощеных улицах, весной и осенью – грязь непролазная, ни проехать, ни пройти. Вот «отцы города» и решили избавиться от этого «креста» с помощью судостроительного: кому же и подымать такое, как не нашему судостроительному, кому еще под силу снести начисто все Заречье и поставить на этом месте новый, современный жилмассив?

Конечно, Заречный район – место неплохое и не за тридевять земель от Крамольного. Но и не рядом ведь, а значит, снова трамваи, троллейбусы, автобусы, часы «пик», пропади они пропадом.

«Схлестнулись» на партактиве. Ватажков выступил тогда спокойно, убедительно и в то же время горячо, страстно. Собственно говоря, именно его выступление тогда все и решило. «Удивительно, как он умеет словом за живое брать, Яков Михайлович», – подумал Бунчужный.

Тарас Игнатьевич посмотрел на спидометр. Если так, не торопясь, ехать, и опоздать можно. «И откуда это у меня – как только задумаюсь о прошлом, всегда скорость снимаю». Он нажал на акселератор. Машина сразу же набрала скорость. Шоссе казалось теперь эластичным, будто не полоса асфальта, а широкая, упругая резиновая лента мягко пружинит под колесами. Справа и слева до самого горизонта раскинулась неоглядная степь, и эта степь медленно вращается – слева по часовой, а справа против часовой стрелки.

26

Утро выдалось погожее. Небо на рассвете было совсем чистое. Потом его затянуло облаками. Легкие и светлые, похожие на застывшую пену, они тесно жались друг к другу, что-то напоминая Багрию. Он долго силился вспомнить, что именно, и не мог. Потом вспомнил – ледоход. В детстве. Ранний мороз сковал реку, затем потеплело, низовой ветер взломал лед. Короткая оттепель сменилась морозом. Утром отец пошел на реку и взял с собой Андрея. Ярко светило солнце. Припушенные первым снегом льдины едва заметно двигались вниз по течению. Белые, казалось невесомые, они прижимались друг к другу, будто боялись плыть в одиночку.