Карма-карма

– А сейчас о погоде, - спокойно подытожил новостной выпуск беспристрастный ведущий.

– Да чтоб вас там, в вашей Думе!
– почти закричал, захлебываясь возмущением, Петр Иванович.
– Ты погляди, чего удумали! 50 лет Октября им не нравится, видите ли! Улица имени торгашей теперь у нас будет. Нет, ты видала это, а?

Петр Иванович вытянул в сторону телевизора крепкую мускулистую руку с широкой сухой ладонью и выжидательно посмотрел на отходившую от плиты жену, которая, тихо улыбаясь, несла, прихватив полотенцем за ручку, горячую сковороду с постреливающей маслом яичницей.

Анна Ивановна - красиво состарившаяся, с миловидным лицом и какой-то абсолютно обезоруживающей тихой улыбкой, женщина - была настоящей боевой подругой своего вспыльчивого и, скажем честно, суховатого и скупого на чувства супруга.

Всю жизнь она, как и муж, посвятила служению: он - служил Родине, она - семье, и оба были счастливы этим. Она любила своего вояку с тех самых пор, как познакомилась с ним на танцах в их деревенском клубе, и он, молодой еще тогда выпускник военного училища, предложил проводить ее до дома.

Это был единственный раз за всю их долгую совместную жизнь, когда Анна Ивановна осознанно шла впереди, а Петр Иванович, отступив на шаг назад, шел, контролируя все подходы к объекту своего интереса и просчитывая планы отражения атак потенциальных подвыпивших конкурентов, бродивших в темноте и оглашающих веселыми рыками округу.

– Давай поешь. Нечего ерунду всякую смотреть, - Анна Ивановна положила на стол деревянную подставку и поставила на нее горячую сковороду, по-свойски зачесав на полысевший череп мужа свесившийся ему на глаза чуб.

Петр Иванович, возмущенный безразличием жены, распахнул налившиеся кровью глаза, раздраженно переложил непослушный чуб в противоположную от укладки жены сторону, откинулся на спинку стула и в недоумении развел руками.

– Ерунду, говоришь?
– нервно дернув шеей и подавшись всем телом вперед, он с вызовом смотрел на Анну Ивановну, которая, предугадав дальнейшее развитие событий, выключила телевизор и, не обращая на мужа никакого внимания, закружила по кухне, явно что-то разыскивая.

– Этой вот, как ты говоришь, ерундой как раз и развалили страну! Там переименовали, тут памятник снесли и на тебе – память у народа и постирали, реформаторы хреновы.

Петр Иванович не сводил глаз с порхающей из угла в угол жены, явно желая начать и выиграть битву.

Анна Ивановна же, не желая вставать на опостылевшую ей уже тропу словесной войны по теме несовершенного политического устройства страны, наконец нашла то, что искала, и с победной улыбкой положила на стол, возле остывающей сковороды с яичницей, толстый журнал кроссвордов и огрызок простого карандаша.

– На-ка, лучше мозги потренируй, - ласково глядя мужа, сказала Анна Ивановна, и Петр Иванович раздраженно выдохнул, понимая, что боя не будет.

Он нервно надел на нос очки, что висели у него на шее на шнурках, и выразительно посмотрел поверх них на жену, которая села рядом и принялась как ни в чем не бывало пить чай.

Не зная, куда деть подавленное, но не пережитое еще возмущение, Петр Иванович принялся яростно тыкать вилкой в яичницу, поедая ее с показным остервенением, другой же свободной рукой он так же яростно листал журнал в поисках неразгаданного еще кроссворда.

Это была, пожалуй, самая большая его страсть - ну, если не считать, конечно, страсть к спорам и дискуссиям на политические темы. Он штурмовал словесные бастионы, расшифровывал закодированные формулировки и чувствовал себя завоевателем, шаг за шагом разрушающим выстроенные перед ним стены. И каждый раз, вписывая в кроссворд последнее разгаданное им слово, он испытывал ни с чем несравнимое удовольствие.

– Правитель, правитель. Шесть букв, первая - сэ, - забурчал полушепотом Петр Иванович, все еще недовольно похмыкивая.

Нижняя губа его подалась вперед, взгляд стал сосредоточенным и серьезным, левая рука с вилкой застыла над сковородой, правая нервно вертела карандаш.

– Сталин!
– радостно выпалил Петр Иванович, подпрыгнув на стуле.

Аккуратно выводя каждую букву, он записал имя кумира в нужную строку и расплылся гордой детской улыбкой. Прихватив на вилку кусок колбасы и размокший в желтке хлебный мякиш, он поднес эту вкуснотищу ко рту и невольно посмотрел в сторону жены.

Анна Ивановна смотрела на мужа так же, как когда-то смотрела на четырехлетнего Витька, который рисовал странные закорюки, гордо и уверенно называя их зайцами, лисичками и ежиками - она смотрела на него как на блаженного - любя и принимая безусловно.

Это умиление и какое-то даже снисходительное одобрение показалось Петру Ивановичу оскорбительным, и он гордо выпрямился, насупив брови и сощурив глаза.

– Витек не вставал еще?
– Петр Иванович кинул притворно-сердитый взгляд на жену.

– Спит пока, - примирительно ответила Анна Ивановна.

– Спит? А пора бы уже и вставать. Я в его возрасте в шесть утра уже на плацу новобранцев муштровал. Его бы туда, ко мне, в часть. Я б из него быстро человека сделал.

– Ладно тебе, прекращай. Опять завел свою шарманку. Какая армия с его-то ногой?
– Анна Ивановна горестно вздохнула, махнув рукой в сторону мужу.

– Ногой, ногой. А мог бы уже прапором быть, - раздосадовано пробормотал Петр Иванович, утыкаясь в журнал.

Вите было тогда шесть лет. В их дворе по программе благоустройства придомовых территорий поставили новую детскую площадку с разнообразными качелями-каруселями, горкой и свежей песочницей. Но, на беду, установкой сих инженерных конструкций занимались люди, ничего в этом деле не сведущие, а потому и результат оказался плачевным.

Витя в веселом предвкушении быстро забрался на яркую желтую горку, но одна из верхних перекладин для рук оказалась непрочно укрепленной, и он упал с приличной высоты и, падая, неудачно ударился о какой-то выступ.

Потом была больница, операция, полгода в его ноге стояли спицы и какие-то пластины. Петр Иванович тогда поднял на уши всех своих знакомых военных врачей. Они с Витьком прошли несколько восстановительных курсов в госпиталях и каждый божий день в течение нескольких лет выполняли комплекс упражнений, который для них разработал его хороший друг - лучший военврач области.

К сожалению, восстановиться полностью Вите не удалось. На память о злосчастной горке ему осталась пожизненная небольшая хромота, периодические боли, боязнь высоты и медотвод от армии.