Кира

С силой растерев лицо ладонями, отгоняя остатки сна, я отправился в душ. Мыться пришлось с открытой настежь дверью. В ванную тянуло сквозняком, но лучше уж так, чем постоянно на грани панической атаки от щелчков и шорохов, постоянно долетавших до меня из пустой квартиры.

Ледяная вода принесла облегчение. Головная боль утихла, сердце забилось ровно, хотя и тяжело, как всегда бывает у страдающих недосыпанием. Дурноту, преследовавшую меня из-за превышенной дозы снотворного, почти удалось побороть. Крепко растеревшись полосатым махровым полотенцем, я пошёл на кухню и поставил чайник кипятить воду.

За окнами чернела непроглядная зимняя ночь, кое-где подсвеченная нездоровым желтушным светом фонарей. Кто-то торопливо шагал по тротуару, сгорбившись и засунув руки глубоко в карманы. По пустой Варшавке шоссе с грохотом неслись фуры. Мир за промёрзшим стеклом был настолько нормальным, привычным, будничным, что я даже засомневался в его реальности. Как космонавт, вернувшийся из долгой экспедиции, вынужден заново привыкать к земной гравитации, так и я, выныривая из омута ночных кошмаров, должен был всякий раз заново привыкать к настоящему.

Чайник громко щёлкнул, выключаясь. Бурлящая вода успокоилась. Усевшись за стол с чашкой чая, я уставился слезящимися глазами в схваченную с книжной полки наугад книгу. Строки наползали друг на друга, буквы путались и менялись местами, предложения казались пустыми и лишёнными всякого смысла. Я понял, что мой план дождаться утра, сидя за столом и вникая в сюжет неторопливого скандинавского детектива, провалился, и со вздохом отбросил томик на стол. В воздух взлетело, кружась, что-то белое, и я инстинктивно прижал это к столешнице. Записка от патологоанатома.

В моём восприятии клочок бумаги почему-то принадлежал к потустороннему миру, тому же, из которого происходили мучавшие меня видения. Возможно, потому он и казался единственным реальным предметом в квартире. Я повертел его в руках. Буквы и цифры слегка оплыли от влаги в промокшем от снега кармане пальто, но ещё вполне читались. Не вполне осознавая, что делаю, я взял в руки стоявший на зарядке телефон, отсоединил от него провод и набрал номер.

Из динамика полилась дурацкая бодрая мелодия. Незамысловатые аккорды повторялись и повторялись, музыка смолкала и начиналась вновь… В другой ситуации я бы повесил трубку, но усталость и дереализация давили на мозг, а мелодия гипнотизировала, как зов вампира. Проваливаясь всё глубже в состояние сонного отупения, я слушал и слушал повторяющиеся раз за разом ноты…

– Алло! – наконец, гаркнул кто-то на том конце провода.

Я, уже успевший забыть кому и зачем звоню, растерялся и спросил:

– Да, алло?

Мужчина помолчал, потом ответил желчно:

– Таки да, вы не поверите, но «алло». Что вам надо?

Я сообразил, что имя сомнолога совершенно вылетело из моей головы и принялся шарить по столу руками, но и записка, как на зло, испарилась. А старый доктор тем временем медленно выходил из себя:

– Если вы мне звоните, чтобы помолчать и посопеть, то это можно было сделать и не в три часа ночи!

– Да, я по поводу кошмаров! Ночных кошмаров!

И тогда он принялся вопить что-то вовсе непонятное:

– «Психология для всех»?! А, нет! «Поппсих», это они способны на такие гнусные поступки! Или вы кто-то ещё более «жёлтый»?! Совсем с ума посходили?!

И тогда я, цепляясь за имя спасшего меня водителя, как за последнюю ниточку, выкрикнул:

– Я от Сашки-патанатома!

Бумажка волшебным образом очутилась прямо у меня под ладонью, и я добавил для пущей убедительности:

– Ефим Маркович, мне Са… Александр дал ваш номер! Патологоанатом!

Доктор замолчал на несколько секунд, потом хмыкнул:

– Ох, я-то думал, что вы из журналов… Любят они, знаете…– он осёкся, видимо, поняв, что говорит не то, что нужно. – Так вы Сашин друг, мой дорогой полуночник?

Я прикинул, стоит ли врать, но решил этого не делать.

– Нет, мы с ним случайно встретились. Он меня подвозил из больницы, я к маме приходил, и…

– То есть, вы не его друг, да?

– Нет…

Мы оба помолчали, каждый думая о своём. Я размышлял, стоило ли вообще звонить этому старику, тем более так неосмотрительно делать это среди ночи. За кого он меня принял? Тем более, когда узнал, что я не так уж близко знаком с Александром. И Ефим Маркович, словно отвечая на мой вопрос, проговорил:

– И он ни с того ни с сего дал вам мой номер?

– Он… Сперва он принял меня за наркомана. Потом я рассказал ему, что меня мучают кошмары. И уже тогда он дал мне номер.

– И сказал позвонить мне в начале четвёртого ночи? Молодой человек, вы…

И я перебил старика, поняв, что терять мне по сути уже нечего, ведь решение он принял:

– Меня уже два месяца мучают кошмары, а последние недели я уже почти что и не сплю… Минут сорок назад я проснулся снова, мне опять снилась она и… Простите. Просто записка попалась на глаза, и я решил позвонить, хотя и не собирался поначалу. Извините ещё раз, я вас больше не буду беспокоить. Доброй ночи, Ефим Маркович.

Я повесил трубку прежде, чем он успел ответить. Это тоже было невежливо, но я мало беспокоился о впечатлении, которое произвёл. Всё равно ведь созванивался с ним в первый и последний раз в жизни.

Записка отправилась в урну, и я отхлебнул слишком крепкого остывшего чаю.

*

Раньше я провёл бы субботнее утро, допоздна валяясь в кровати. Слушал бы, как гремит на кухне посуда и бубнит телевизор, нашедший своё место на холодильнике. Но эти времена давно остались в прошлом. Мама лежала в больнице, и я не хотел заниматься самообманом, убеждая себя, что скоро она вернётся. Да я и сам возвратился в родную квартиру только потому, что больше не хватало денег на съёмное жильё – зарплата, последний раз повышавшаяся пару лет назад, едва покрывала оплату счетов да покупку самых необходимых продуктов и лекарств. Родственников и друзей, способных по-настоящему помочь, не обнаружилось, мамины коллеги ограничились редкими визитами в палату. Так что мне пришлось разбираться со всем самостоятельно.

С такими мыслями я и встретил позднюю зимнюю зарю. А остаток ночи провёл, шатаясь вперёд и назад по пустой квартире. Слушал, как продолжают собачиться соседи. Под утро запал у них прошёл, ссора превратилась в вялый обмен оскорблениями, а затем и в примирительный секс, такой же, впрочем, вялый.

Оставаться в квартире становилось невыносимо. Я задыхался в спёртом воздухе, носоглотку саднило от вездесущей пыли. Но стоило открыть окно, как потоки ледяного ветра набрасывались на меня, заставляя саднящие от усталости мышцы непроизвольно подёргиваться. Намучавшись, я захлопывал форточки и всё начиналось по новой.