Клад
Шрифт:
Александр Дмитриевич вытащил из кармана и в двадцатый раз принялся читать письмо, которое знал уже почти наизусть.
«Дарья!
Мне становится совсем плохо, видно, смерть не за горами. Это мне не страшно, потому что каждый человек живет, живет и помирает, хотя молодые этого не знают. Так что и я скоро помру, а ты после смерти сразу должна будешь исправить мою большую ошибку, потому что ты у меня главная наследница, хотя и племянница, а все равно что внучка, потому что мачеху твою, родную дочь, я не люблю, а Фрося старая и глупая.
Я, Дарья, ошибки этой не хотел, но так получилось. В сорок первом, когда зашел до нас немец, я, как и все люди, хотел с ними, гадами, воевать по возможности. И вот пришли ко мне люди окруженцы, которые прорывались к своим, и им нужно было через реку ночью прорваться, а для этого захватить мост. И еще они хотели его взорвать, чтобы нанести врагу важный урон, нарушить связь и коммуникацию. Они просили меня помочь, и я согласился, чтобы после с ними уйти, потому что я эвакуироваться не успел. Железнодорожников держали до последнего момента, потому что эшелоны на восток отходили, а немец прошел клещами севернее, прорвался, и мы не успели, а он уже тут и был очень силен, много техники и солдат. Пока окруженцы по балкам стягивались и на степных хуторах, немец
Нес я эту принудительную службу, смотрел на ихние наглые морды, что они нас за людей не считают и не боятся совсем, и думаю: ну, получите и вы свое, не беспокойтесь. А когда человек пришел от окруженцев, я говорю: давайте, ребята, мы их гробанем как следоваить, будут помнить. Сначала мы наблюдение установили, когда у них охрана сменяется, когда дрезина патрульная ходить, все рассчитали, и получилось, что, имея возможность, мы свой план осуществим.
Короче, наши ночами подтянулись. Многие лодками, кто и вплавь, переправились. Кое-кому я одежонку нашу форменную одолжил, на складе захватил несколько комплектов перед нашим отступлением, и, значит, мы подготовились.
Ночью подошли со всех сторон, приказ был — оружие не применять, чтоб не стрелять, а кончить их бесшумно, а после мост взорвать. Для этого у нас все было в ажуре.
Короче, наши их взяли так аккуратно, что те и не охнули, и стали мост минировать, там у окруженцев был минер один, он придумал снаряды связками вязать и взорвать одну за другой, короче, спец был. И все шло хорошо, уж взрывчатку начали класть, как вдруг поезд идет, которого мы не ожидали. И тут произошла неувязка, потому что пришлось взрывать раньше сроку, но думали, поезд рухнет в реку, так еще лучше.
Но получилось, что не так вышло, и рвануло под пролетом, когда состав уже почти весь на той стороне был и только последний вагон обрушился в воду, но на мели. А в составе много немцев вооруженных было, и они сразу на нас пошли, а тут и из города подкрепление жмет, и, короче, наши стали уходить, а нам с одним парнем, которому я тоже форму дал, командир приказал задержать их пулеметным огнем. Считалось, нам легче будет уйти, потому что мы железнодорожники, а не красноармейцы.
Пулемет мы поставили возле вагона, что свалился, расчет был, что оттуда они огня не ожидают. А возле опрокинутого вагона чего только нет, и ящик запломбированный, я его поставил ребром на случай, чтобы от осколков…
Ну, бой идет, наши отходят, отбиваются, тут мы, значит, с этим парнем с фланга как врежем, и немец подрастерялся, особенно в темноте, не поймет даже сначала, откуда мы бьем, потому что вагон нас закрывает. Короче, мы их задержали, пока наши по берегу по ярам отходили, а туда немцы сразу сунуться не решились, потому что местность для них незнакомая, палят в божий свет, как в копеечку, во все стороны и длинной очередью и по нас полосанули, и значит, так получилось, что напарник мой тяжело раненный, пулемет тоже из строя вышел, кожух пробило и замок заклинило, а другая очередь мне по ноге и по ящику пришлась.
А немцы уже тут, я за вагон отполз, ни живой ни мертвый. Ну, думаю, сичас каюк, но немцы по-своему орут, увидели пулемет и парня раненого, тут один его резанул со «шмайсера» — и каюк, и они на берег по отмели побежали, и слышу стрельба дальше пошла, а я сижу и вижу, как они к дому моему, гады, побежали и тут же дом подожгли, наверно, чтоб светлей было, и дом мой горит, а я под вагоном сижу и тут вижу, что в разбитом ящике, мать честная, монеты и еще, и все золотое.
Немцы, выходит, эти солдаты про золото не знали ничего. Когда затихло, я ящик этот взял и потянул потихоньку. А куда итить? И ящик тяжелый, и кровь с меня бежить, ну, я взял его и в колодец бросил, потому что с ним бы мне далеко не уйти.
Перевязался кое-как, рубаху разорвал и низами берегом начал пробираться, своих искать. К утру совсем обессилел, прилег, вроде забылся и тут слышу, люди. Думал, немец, оказались наши. Они все-таки отбились и бродили, собирались кучками и меня подобрали. И там один хороший человек оказался военврачом из госпиталя, и он уже меня подлатал, и так я живой остался.
Вот тут и стал у меня вопрос, что и с этим золотом делать. Ну, я тебе так скажу. Я его, конечно, присваивать не собирался. Но мысли разные были. Скажи кому, а времена такие, не знаешь, кому доверять. Думаю, помолчу пока, ну а потом вышли к своим, потом я в армии оказался, там про эти дела думать некогда, живым бы остаться, а там видно будет.
Ну, остался. Вернулся на пепелище гол как сокол. Думал-думал, а про золото это, хоть ему и цены нет, никто уже не вспоминает, потому что в газете объявили, что фашисты его вывезли, и никто поэтому и не ищет.
А оно у меня лежит. Ну, лежит и лежит. Подойду я к колодцу, посмотрю, постою и никак ума не сложу. Ну что с ним сделать? Было боязно. Ну, объявлю, а с меня донос, почему раньше не сдал, почему не заявил? Ведь в Сибирь угодить можно. Вот и живу как собака на сене. Мне оно вроде и не очень-то нужное. Обстроился, жизня наладилась. Да мать его, думаю, так… Мало ли всяких кладов по земле лежит, пусть и этот полежит. Немножко мне все же приятно, что я вроде богач. Хотя что с ним делать? На базар не понесешь, с иностранцами связываться еще хужее, это как измена родине. И сказать некому, потому что родня у меня некудовая. Что сестра, что дочка. Одна простая, другая больно жадная. Думаю отдам ей, так еще и в тюрьму сядет по дурости.
И вот что я в конце концов придумал.
Пусть лежит оно до моей смерти, а после пусть так будет. Нужно по справедливости. Перед кем я виноват? Перед Фросей, конечно, потому что ты ее внучка, а тебя вроде бы мы и забрали у нее. Она теперь старуха, в богадельню, слышал, собирается. Но, думаю, меня переживет. Я дом ей отписал, пусть продаст и доживает на эти деньги дома, а не в богадельне. Мачеха твоя в генеральшах пожила, я ей отписывать ничего не хочу.
А вот тебе я это золото завещаю.
Но Христом Богом прошу, такое мое условие. Ты его найди будто случайно и сдай государству. Получишь хорошие деньги, я справки наводил, деньги большие. И совесть чиста будет.
Если же это не исполнишь, счастья не будет тебе.
А находится золото в колодце. Я ему хороший ремонт сделал, в стенке там тайничок, а чтоб вода не обмелела, провел туда трубу от водопровода, в сарае под стенкой старьем заваленный кран. Его перекрыть нужно, и вода из колодца уйдет. Тогда можно спускаться и брать.
Письмо это, как прочитаешь, сразу сожги, чтоб тебя никто не заподозрил. Находи клад после
моей смерти через некоторое время и заяви и сдай. Деньги получишь, и уважение тебе будет.А если дом понравится, выкупи у Фроси, она много не возьмет, будете с мужем на лето приезжать.
Вот и все.
Дед твой — Захар.
Дай тебе Бог здоровья!»
Письмо это Саша взял там, где и оставил его Захар.
Но раньше была записка, которую написал Федор и бросил в конверте, вернее, засунул в одну из газет в почтовом ящике.
«Саша, я нашел клад. Хотел с вами поговорить — не получилось. Тогда во дворе. Тем лучше. Это знак. Мне он не нужен. Мешает осуществить необходимое. Он на месте, взял только одну монету. На случай, если не увидимся — общение дается все труднее, — ключ у сабинянки — помните, какая нога! Нашли его мы с вами, поэтому мою часть вознаграждения передайте Вере и дочке. С этим мне легче уйти.
Ваш покойный брат (во Христе!) — Ф.»
Он писал — «помните»?
Конечно, Александр Дмитриевич помнил шикарное полотно Захара, выставленное Фросей в сарай. И помнил разговор с Дарьей, когда впервые ехал с ней на «фазенду».
«Дед пишет, что собрался помирать, а наследство оставляет мне, а если умрет до моего приезда, завещание за большой картиной… А я, балда, не поторопилась, думала, еще потянет старик. Он, конечно, разобиделся и переписал завещание на бабулю. Понятно?»
Так они оба и понимали: Захар написал завещание, припрятал по осторожности за картину, а потом разобиделся, волю свою изменил, «переписал на бабулю» и, закрыв тему, отошел…
А речь-то о другом в завещании шла. Не зря мать говорила об умирающем Захаре: когда Дарья к нему наклонилась, он голову к стенке отвернул. Нет, не отворачивался Захар, а пытался на картину указать! Но не заглянул за полотно никто, кроме Федора… Его, как художника, что-то заинтересовало. И наткнулся. «Ключ у сабинянки». А сам Федор что задумал, сделал и ушел вслед за Захаром, позаботившись о своей дочке перед смертью…
К дому Захара Саша помчался на такси. Спешил и волновался. Неужели найду? Оказалось совсем просто. Письмо Захар свернул несколько раз вдоль и втиснул между подрамником и богатой багетной рамой, там, где ее почти касалась волнующая нога.
Странное впечатление произвело завещание на Александра Дмитриевича. Бросилось в глаза, что сама суть дела — где клад и как им распорядиться, — изложена в немногих строчках, а история боя у моста описана много шире. Почему? Пашков догадывался. Завещание-то было своего рода покаянием, хотел объяснить дед внучке все обстоятельства своего поступка, как сложилось, что присвоил он клад, значение которого понимал и вернуть хотел, а побоялся и пережил и страх, и угрызения совести, и самодовольство скупого рыцаря, что такой ценностью обладает.
Но пришел час, и стало все на место. Теперь только поднять из колодца и… Тут начиналось трудное. Хотя клад завещан Дарье, Захар, понятно, не принадлежавшую ему собственность государства внучке завещать права не имел, и она, следовательно, ни при чем. Но он-то, Александр Дмитриевич, с внучкой в определенных сношениях находится и воспользоваться вознаграждением, обделив Дарью, морального права не имеет! А с другой стороны, скажи он правду, согласится ли она сдать клад государству? Или делиться с незнакомой Верой и дочерью случайно обнаружившего клад бродяги?..
Получалось сложно. И даже мучительно. Настолько, что в какой-то момент захотелось избавиться от необходимости принимать решение. «Пойду и посоветуюсь с Моргуновым. У него голова совестливая, как скажет, так и сделаю…»
И, будто услышав проклятый вопрос, вышел из зала и присел рядом Михаил Иванович, вытирая платком вспотевшую голову.
— Не выдержал нашего прения? Я видал, как ты на галерке маялся. Молодец, что не ушел. Вот тебе истинная жизнь, смотри, если писать собрался.
Так понял Моргунов цель Пашковского появления на заводе.
— А вы что ж ушли?
— Я на минуту, кислороду глотнуть. Уж больно меня судьба завода забирает. Не уступлю я этому хлыщу из новомодных, что нас закрывать пришел. Слыхал его? Не дурак! Они сейчас не за то, чтобы все по-старому оставить и всей братии положение и места сохранить. Понимает, подлец, что потери в их шайке неизбежны, вот и не бубнит об избиении кадров, старых согласен за борт, а сам уже вперед вырвался, перестраивать — так перестраивать, завод снесем, парк разобьем и вперед, сиамцев догоним и перегоним! Насчет Америки-то подзаткнуться пришлось. Теперь у нас Таиланд на прицеле. Слава Богу, думают, на их век хватит. Таиланд не догонят, глядишь, Гвинея-Папуа вперед рванет. Снова будет кого перегонять. Лишь бы не себя. Себя-то перегонять да перестраивать труднее всего! А придется. Придется! Никуда не денутся. Пришло время по совести жить, а, Саша? Согласны?
«А что, если на мой вопрос скажет Михваныч: «Ни ты, брат, ни Дарья твоя и никто другой клада не находили. Находили его Захар да Федор и до ума не довели. Так что, если по совести, сдай золото безвозмездно. На случайных деньгах богатеть не стремись. Пришло время по совести жить, а, Саша? Согласен?» Что же я отвечу ему? Соглашаться придется. И это единственно верное решение? Нет, упрощенное…»
— Пойдем, я тебя в президиум посажу. Представлю как литератора от общественности. Пойдем.
— Что вы, Михаил Иванович. Мне отсюда слышно.
— Ну, как знаешь. Слушай, однако. Жизнь-то меняется!
И Моргунов пошел к дверям, где народ перед ним уважительно потеснился.
Рано утром Мазин вышел в лоджию, чтобы сделать обычный комплекс упражнений. Занимался он по всеми забытой системе доктора Анохина. Брошюра с описанием системы, переизданная в Харькове в двадцать третьем году девятым изданием, попалась Мазину очень давно и произвела впечатление. «Жизнь гигантскими шагами мчится вперед. Кто не успел, кто немного утомился — тот отстал, тот пропал», — писал автор, к тому времени уже умерший, во введении-завещании, будто подтверждая собственной судьбой верность печального тезиса. Называлась брошюра «Волевая гимнастика», смысл системы заключался в том, чтобы свободно управлять физической нагрузкой, ибо каждое движение можно делать без напряжения, а можно и преодолевая себя, точно в руке тяжелая гиря. Свобода воли в зависимости от собственного состояния и привлекла Мазина. Он привык к системе и делал упражнения ежедневно, разнообразя по обстоятельствам реальную нагрузку.
Еще в постели Игорь Николаевич почувствовал, что большая нагрузка сегодня не пойдет, душным было утро, усталым тело. Однако он привычно принял заданное положение, вдохнул воздух и… опустил руки. Воздух не подкрепил его утренней свежестью. На соседней лоджии курил сосед, снизу тянуло непросохшей краской, над ближайшей магистралью поднималось голубоватое облачко смога. Но главное сопротивление возникло внутри. Такое случилось уже не в первый раз, но сегодня он почувствовал, что преодолеть себя не сможет, потребуются слишком большие усилия, которые не окупятся.