Книга суда
Шрифт:
– Не знаю, - обнять, успокоить, защитить. Она не сопротивляется, доверчиво кладет голову на плечо и просит:
– Убей его, пожалуйста.
Коннован
Зачем я рассказала ему? Дура, трижды дура. У Рубеуса такое лицо, что… мне страшно. Сейчас он уйдет, и я снова останусь одна. Я не хочу, я… пистолет где-то здесь валяется, будет не больно, дуло к виску и на спусковой крючок.
Почему он не уходит? Время тянет? Не решается сказать, что такая я не нужна, вещь, которую использовал кто-то другой. Наверное. А уйти самой не хватает сил. Сижу, ловлю секунды, если закрыть глаза, то можно
– Прости…
Против всякой логике холодный ком страха в груди разрастается, вытесняя все прочие чувства.
– В Хельмсдорфе он до тебя не доберется. Никто не доберется.
Наверное, Рубеус, прав, но страх живет сам по себе, отдельно от разума. Он питается тенями, шорохами, звуками, тяжелыми снами, в которых я снова задыхаюсь в грязи, или ползу, пытаясь убежать от неминуемой смерти. Засыпать страшно, и я не сплю. Страшно оставаться одной - хожу за Рубеусом по пятам, наверное, это его раздражает, но он молчит, а я стараюсь быть как можно незаметнее. Мне просто нужно, чтобы он был рядом, а у него столько дел и… и я ему больше не нужна. Он вежливый и чужой, он избегает прикасаться ко мне, и заговаривает только на отвлеченные темы. Добрый вечер… погода сегодня хорошая… замечательно выглядишь…
Какая милая ложь, и страх, укоренившийся где-то внутри, нашептывает, что когда-нибудь Рубеусу надоест быть вежливым, когда-нибудь я вынуждена буду уйти из Хельмсдорфа и тогда… пистолет проще. Быстрее. Милосерднее.
За окном ночь. Лето в разгаре и почти тепло, пахнет талым льдом и немного сеном, этот запах совершенно не соответствует снежно-голубому великолепию Альп, но странным образом успокаивает, убаюкивает… спать нельзя… нельзя спать. Если пересесть поближе к окну, то холод прогонит сон. И стул перетащить. Он неудобный, точно не засну. Рубеус с мрачным выражением лица наблюдает за моими действиями. Под его взглядом неуютно, и я задеваю низкий столик. Воздушно-стеклянное нечто - то ли ваза, то ли чаша - скатывается вниз, разлетаясь на тысячи цветных осколков. Рубеус молча встает и отбирает стул.
– Я уберу, сейчас…
Осколки стекла синими звездами блестят в густом ворсе ковра, какие же они мелкие… ничего, зато занятие будет.
– Сколько суток ты на ногах?
Не помню. Двое, трое, пятеро… какое это имеет значение? Главное, что стоит мне закрыть глаза, и я снова вернусь туда, а я не хочу. Я боюсь.
– Так нельзя, Конни. Тебе нужно поспать.
Не нужно, совсем не нужно. А голос у него ласковый, только это ложь, чтобы уговорить… ему просто надоело, что я хожу следом. И вазу разбила. Сев на пол, собираю стекло в ладонь, синего больше, но есть зеленое и желтое.
– Что ты делаешь?
– Убираю. Я случайно, я не хотела… я больше не буду мешать, честно.
Он сел рядом и, протянув руку, попросил.
– Дай их сюда.
В его ладони осколки кажутся маленькими и тусклыми.
– Все?
– Да.
– Хорошо, - Рубеус высыпал стекло обратно на ковер и, поднявшись, подхватил меня на руки.
– Пойдем.
– Куда?
Он не ответил. Он принес меня в свою комнату. Темно и жарко, окна забраны щитами и кажется, будто комната и есть мир, точнее, нет мира за ее пределами. Хорошо. Мне нравится в этой уютной темноте, вот только
тепло расслабляет, убаюкивает… нельзя спать.Кровать огромная. Зачем ему такая кровать? И почему я раньше сюда не заходила? Пуховое одеяло неуловимо пахнет Рубеусом и хочется с головой спрятаться в этот теплый, успокаивающий запах.
– Давай, ложись… ботинки снимем. И рубашку… - он долго возится с пуговицами, а у меня нет сил ни на то, чтобы оттолкнуть, ни чтобы помочь.
– И штаны тоже… вот так, умница, а теперь давай под одеяло.
– Не уходи.
– Не уйду, - он ложится рядом, обнимает и приказывает: - Закрой глаза.
– Я не хочу спать. Я не буду спать! Я… ты не понимаешь, я снова буду там и снова… даже не уговаривай, спать я не буду.
– Не спи, - Рубеус соглашается как-то подозрительно легко.
– Давай тогда поговорим.
– О чем?
– О чем-нибудь. Хочешь, о тебе. Знаешь, я раньше думал, что ты призрак. Из казармы виден карниз, а ты там часто сидела, то с книгой, то просто так. Сама белая и одежда тоже. А если не знать, что карниз есть, то можно подумать, будто в воздухе висишь. Я не умею рассказывать, да?
– Нет. Ты хорошо рассказываешь. А я не помню, точнее, не знала, что внизу что-то есть, Карл запретил ходить в ту часть замка, наверное, если бы и знала, то ничего не изменилось бы.
Разговор о прошлом столь отдаленном безопасен. Но спать нельзя, ни в коем случае нельзя спать.
– Потом ты мне помогла выбраться. Наверное, помогла, я до сих пор не уверен, что не бредил. Я потом, когда среди людей уже, все думал, существуешь ты или нет.
– И к какому выводу пришел?
В кольце его рук спокойно и тепло, и замираю, чтобы ненароком не разрушить это спокойствие.
– Что тебя нет и быть не может, и Морли говорил то же самое… спасаясь от одиночества и не такое придумаешь. А потом я увидел тебя в замке…
– И возненавидел.
– Я?
– Рубеус засмеялся и покрепче обнял меня.
– Ты бы себя видела: полтора метра надменности, и это несмотря на некоторые особенности твоего положения. Беспрецедентная наглость и полное отсутствие уважения к кому бы то ни было. Как такое ненавидеть? Мне было интересно, хотелось потрогать, например, уши… - Рубеус провел пальцем по краю уха, и я зажмурилась от удовольствия.
– Или пальцы, все время гадал, куда когти убираются, почему пальцы такие тонкие, а при этом когти довольно длинные. Или кожа… белая-белая, интересно же везде ли она такая белая, например, здесь… - рука скользнула под одеяла, палец коснулся соска.
– Или здесь… - вторая рука легла на живот, - или…
– Перестань.
– Совсем?
– Рубеус целует в шею.
– Не могу. Знаешь, каково было, когда разум говорит одно, а хочется совсем другого? Искушение. Я считал тебя посланницей Дьявола, который таким образом желал свернуть меня с пути истинного, и мужественно боролся с искушением.
– И каким же образом?
– Молитвой, - совершенно серьезно ответил он.
– В то время я стал очень набожным. Даже Морли удивлялся. Мне было чертовски стыдно, это как найти в себе порок, о котором не подозревал. А ты все время с Вальриком возилась, то лечила, то тренировала, то просто вертелась рядом, и меня это злило. Я решил, что ты охотишься и за его душой, а сама понимаешь, допустить подобного я не мог.
– Мне просто было одиноко.
– Прости…
Его поглаживания становились все более настойчивыми, и не могу сказать, чтобы мне не нравилось.