Комиссия
Шрифт:
А Барин замолчал, глаза у него сделались звериными. Когда Гришка пнул его, он оскалился, но безмолвно, не заворчал, не гавкнул, залег в угол. У него явился страх в глазах, он страха не скрывал, не прикидывался, будто ничего не боится, будто ему по-прежнему весело жить на свете, будто Сухих Гришка его нисколько не касается! Ничего этого Барин не изобразил, хотя и великий искусник был и так и эдак прикидываться. Он сидел в своем углу, шерсть торчком, а Устинову вполне было понятно, что и как переживает Барин.
"Мне страшно, хозяин, - показывал нынешний вид Барина, - но ты не думай, будто я убегу, оставлю тебя одного! Я не убегу! Когда понадобится,
– Ладно, ладно!
– сказал Устинов. "Чего ты испугался-то? Это же Гришка Сухих, сильно лохматый и дикий, но человек же!" - хотел еще пояснить Устинов Барину, но не пояснил.
А Гришка - огромный, хромоватый, опрокидывая плечи вперед, сгибаясь в пояснице, чтобы сделаться пониже и не бороздить головой жерди потолочного настила, - мерил избушку из угла в угол. Избушка крохотная, Гришка огромный, получалось, будто он в клетке бегает, будто не по своей воле он вошел сюда, а посажен в клетку насилием.
Устинов подумал: те давние раскольники, которые в Сибирь долгие годы шли, в Сибири с рогатинами на медведей хаживали, такими же, наверное, были огромными и лохматыми.
Но те мирные были, себя от других людей защищали, когда их веру преследовали, - сжигали сами себя в огне, а Гришка Сухих побегал-побегал по избушке, остановился, ткнул в Устинова пальцем огромной, тоже волосатой руки и сказал:
– Решить, чо ли, тебя, Устинов? По-другому, так придушить, чо ли, Николай Левонтьевич, тебя?
И сказал-то не очень в шутку, так что у Барина его шуба еще больше вздыбилась, и он рыкнул из своего угла.
– Тихо, ты...
– посоветовал Устинов Барину, а у Гришки Сухих спросил: - За что?
– А так! Чтобы не было тебя больше!
– Нет, ты объясни!
– Говорю же, чтобы не было тебя. Устинова Николая Левонтьевича. Лебяжинского жителя!
– Непонятно мне, Григорий!
– Мне нонче лучше без тебя, как при тебе, Устинов!
– И давно я тебе помешал?
– Давно уже!
– Сколь же?
– Двадцать годов. Того больше!
– Даже странно!
– Тебе, Никола, не понять! Где тебе, нет - не понять! Ведь я-то думал, ты во-он какой! Я с тобой смирялся, с твоим существованием: "Надо! С энтим смиряться надо, он - вовсе не такой, Устинов, человек, как все другие!" А ты? А ты мелюзговый оказался человек-то! Обманул ты меня!
– Какой, какой я?
– Мелюзговый!
– Ну, а откудова же тебе это видать, Григорий?
– Кажному видать, кто желает поглядеть и уяснить! С кем ты связался-то, Никола Устинов? Кто тебе, Никола Устинов, нонче друг и брат? Дерябин Васька? Игнашка Игнатов? А Петька Калашников, коопмужик, даже начальник тебе?! Нешто ты не ведаешь в том стыда? Да тебе в один сортир с ими хаживать - и то страмота!
– Вот с тем человеком, который в людях людей не желает понимать, - вот с тем действи-тельно мне худо, Григорий! Вот как. Тем более что все мы выбраны в нашу Комиссию миром, лебяжинским обществом, и когда ты против народных избранников - значит, ты и против всех, кто их выбирал...
– Конечно, против! Да как мне можно назначить хотя бы и миром, и всем светом товарища и друга? Никак нельзя! Этакое назначение - издевательство надо мною, ничо более! Тут же моя забота, собственная - с кем я желаю иметь свое дело, коротать время, на кого я своими глазами желаю глядеть,
кого своими ушами желаю слушать - выбираю я сам! Сам!! А более - никто! Вот ежели меня в тюрьму заточат, в камору за решетку железную посадят, тогда меня уже не спросят - с кем вместе я за той решеткой желаю оказаться. А покуда я на воле - то я и волен сам себе выбрать товарища и напарника! Ежели энтого у меня нет - значит, я уже не на воле, а в той же самой в тюрьме! Значит, я и сам есть мелюзга, когда меня к мелюзге можно приторочить!– А кого бы ты выбрал, Григорий Сухих, себе в дружки?
Сухих поглядел по сторонам и тихо сказал:
– Тебя же, Никола!
– Меня?!
– Тебя! И себе сделал бы добро, и тебе: ослобонил бы тебя от разных Игнашек! Простил бы навсегда тебе вину передо мною! Клянусь - простил бы!
– У меня перед тобой вины нет, Григорий. Даже крохотной!
– Да есть же! Есть, и не крохотная, а великая!
– Я ее не знаю.
– Зато я знаю. Не говорю об ей никому. Не могу! Но знаю! Перед собой молчу! Но знаю! И забыть забуду ее в одном лишь случае - когда ты станешь мне другом и напарником. Покуда же ты от меня врозь - ты мне враг и по гроб жизни передо мной виноватый!
– Дружка ты во мне тоже не ищи: не найдешь!
– Не найду?
– Нет! Жизни наши разошлись, Григорий, в разные стороны! Ты в богатство ударился, в корысть, в заимку свою, а я с миром одной душой живу. Мы и прежде-то никогда не бывали дружками, нонче вовсе разошлись! Разминулись!
Устинов сидел с края нар, в углу, Григорий всё ходил - три шага туда, три обратно. Тут он остановился, еще раз спросил:
– Не найду? А ежели это тебе смертью грозит?
– Не найдешь тем более... Таких друзей не бывает. Поневоле. Либо под страхом смерти.
– Еще как бывает, Никола! Еще как бывает! Худо ты знаешь, как союзничество и дружба между людьми складываются! Худо!
– Знаю вот - в Лебяжке такого никогда не бывало, такой дружбы по страху. Не помню, нет!
– Мало ли как и кого не бывало в нашей Лебяжке? Не было - будет! Прошлые времена, оне какие? Оне темные, Никола. Оне темные потому, что в ту пору старцы Лаврентий да Самсо-ний Кривой за людей думали. А нонче? Нонче думает каждый сам за себя! Каждый думает, как сделать лучше самому себе, как больше сделать приобретения и приятности себе же, а не кому-то там другому! Вот она какая произошла, главная наука и перемена!
– Не так, Григорий. Нынче революция делается и одна, и другая, а для чего? Ходу не давать личности, когда у ее одна только собственность на уме! Равенство между людьми наконец-то установить! Вот она - нонешняя наука!
– Ей-богу, только от чудака такое может слышаться! Надо же - до чудачества дойтить?! И не смешно тебе от самого себя, Николка? Николай Левонтьевич Устинов? Дак революция-то - она откудова взялась? Она тогда и взялась, когда кажный захотел хотя мало-мало, хотя што-нибудь, а иметь! Кто земли кусок, кто рубля поболее! Начать хотя бы и с крохотного, после достигнуть большого! Ты пойди вот и скажи революционной массе: ничего вы от энтого дела иметь не будете, ни земли, ни рубля - ничего! Ну? Ну, и кто тогда за ей, за революцией, пойдет? Никто не пойдет, кажный плюнет тогда на ее с концом, и всё тут! Да любая переделка человеческой жизни только из того исходит: сделать имение! Любая! Вот животное - ему надобности нет заводить имение, собственную собственность, вот оно во веки веков и живет одинаково, без переделки своего существования! Ты так же хочешь? Как животное?