Комиссия

Купить коня завтра же, спешно и срочно, не так будет просто, конское поголовье все эти годы тоже в армию призывали, рабочие кони были в спросе, кроме того, мужики неохотно продают любое добро - деньгам цены нет и не скоро предвидится.

Купить годовичка или двухлетка - это проще, но риск большой: заплатить тоже надо, прокормить - надо, обучить - надо, а завтра же Груня возьмет да и выйдет из работы оконча-тельно! И что тогда получится? Четыре коня на ограде, а работников из них только двое. И как бы еще не один оказался, если вдруг и Соловко в то же самое время впадет в инвалидность.

Так стало худо Устинову от этих мыслей, так рассердился он на себя дурака, что взял кнут и принялся охаживать им Груню. Не себя же все-таки было ему кнутом стегать, а отстегать за такое дело кого-то надо было!

Груня начала рваться, выдирать из прясла кол, тогда Устинов одной рукой взял ее под уздцы, а другой добавил за этот кол.

Груня негромко, коротко ржала, кожа на ней ходила ходуном, белая верхняя губа задралась, обнажая желтые, сильно стертые зубы - ей попало и за эти зубы тоже.

С крыльца Устинова окликнула Домна:

– Никола? Как с тобою там?

Устинов ответил, не поворачиваясь: "Сейчас приду!" И всыпал Груне за этот окрик. Потом бросил кнут на землю и подумал: "Ну а теперь что я буду делать? Чем заниматься?"

В избу идти, рассказывать Домне насчет Груниной левой передней Устинову никак не хотелось, он потоптался-потоптался по ограде и подался в... Комиссию. В избу Панкратовых.

В кухне раскатывала лапшу Зинаида. Увозилась вся: и руки, закатанные выше локтей, в муке, и лицо в муке.

Устинов сказал: "Здравствуй" - и даже не захотел увидеть, как же Зинаида-то на него посмотрела. Вошел в горницу.

Ему показалось хорошо здесь, привычно: вот они, члены Комиссии, сидят вокруг стола, на столе лежат разные бумаги и те огромные счеты, которые принесла Зинаида от Кругловых, не спросив разрешения.

– А-а-а!
– протянул Калашников, увидев Устинова.
– А-а, и ты прибыл! Это ладно!

– Прибыл вот!
– отозвался Устинов. Сел на табуретку.
– Новости какие тут у вас? Есть ли?

– Как не быть - есть!

– Много?

Новостей оказалось порядочно: школу лебяжинцы достроили, довели дело до победного конца, за тот лес, который остался от строительства, ребячьи тетради и чернила выменяли в соседних деревнях; откупились от нашествия Жигулихинских и Калмыковских волостей и тоже дали им немного леса, а те пообещали Лебяжинскую лесную дачу пока не трогать, если уж рубить - так в Барсуковском лесничестве.

– Я-то им зачем был? Жигулихинским и Калмыковским?
– поинтересовался Устинов.
– Зачем оне меня столь дней в Лебяжке дожидали?

– Уж так, должно, ударило им в голову: с тобой говорить.

– Об чем?

– Об справедливости. Они все говорили, ты в справедливости больше других разбираешься.

– Хи-и-итрые, хады!
– подскочил на своей табуретке Игнашка Игнатов. Об чем вздума-лось им с тобой толковать - об справедливости! Ну, мы тоже не дураки, взяли да и спрятали тебя! Оне только вчерась и бросили тебя дожидать, поехали домой! А тебе кто же это успел пересказать, што оне уехали уже?

– Никто. Без пересказу явился.

Половинкин сморкнулся в рукав и мрачно так добавил от себя:

– Оне поехали, сказали - обманщик ты, Устинов. Речь свою ночью сказал им, заставил от леса отступиться, а в день уже и скрылся. Ровно суслик. Оне ждали-ждали, после говорят: обман энто! За обман убивать надо оратора-то вашего!

– Ты скажи, сколь нынче охотников убивать меня?
– вздохнул Устинов. А другие имеются новости?

Другие тоже были: у братьев Кругловых Лесная Комиссия конфисковала аппараты, а всем прочим самогонщикам сделала строгое предупреждение.

– Ты скажи!
– снова пришлось подивиться Устинову.
– Правда что Комиссия наша уже входит во власть! И по всем статьям!

– А што?
– снова отозвался Игнашка.
– Когда власти нету-ка, а лишь так себе, кое-што, а у нас двадцать четыре человека вооруженной охраны - чем же мы не власть?

– Почему двадцать четыре? Десять же было охраны первой очереди?

– А мы уже всех призвали. Первая очередь - она первая и есть, а остальных мы тоже обязали вооружиться!

– Ну, а чтой-то не вижу я среди вас товарища Дерябина?

– Он по делам занятый!
– ответил Калашников.
– Он занятый, а мы вот здесь в ожидании его находимся. Мы же здесь не на работе нонче, а просто так. По привычке собрались.

Устинов оидел, молчал. В избушку он уехал на пашню, скрылся от людей, а неделя прошла - побежал к людям. Зачем? И с людьми худо, одному хочется быть, и одному нельзя - нужны тебе люди, да и только! Избушка пашенная его ждет. Груня побитая ждет, с ноги на ногу переступает: "Что же хозяин будет со мной делать, как поступать?" Домна удивляется: "Вышел мужик на ограду, и нет мужика - подевался ни с того ни с сего куда-то?" А может, и еще Домна подумает: "Ладно, когда бы одна только Комиссия на мою шею. Но при Комиссии еще и Зинка Панкратова денно и нощно состоит - тут как бы не было чего?"

А Зинаида уже пришла из кухни, уже отряхнулась от мучной пыли и сидела у окна, свет падал на нее, тихо шарился по лицу, искал тревожные морщинки, испуг, неловкую какую-нибудь улыбку, но ничего этого не находил - Зинаида строгая была, даже сердитая, она с Игнашкой о чем-то спорила, а Устинова не замечала. Но это ненадолго. Через минуту она заговорит с ним, и тогда и вытаращит на него глаза и будет слушать, не мигая, не дыша.

Игнашка горячился, доказывая Зинаиде что-то свое, начал божиться и креститься.

– Ты вот божишься, а в бога-то веришь ли, Игнатий?
– спросила его Зинаида.

– Вот те раз! Конешно!
– заверил Игнашка.

– А бог - в тебя?

– Ну, энто мне уже неизвестно, Зинаида Пална!
– развел Игнашка руками.
– Я за бога не в ответе. Отколь мне знать?

– Сам-то ты чувствуешь, нет ли божью веру в тебя?

– Пожалуй, што не сильно... Не слишком, я полагаю.

– Почему? Почему ты этак-то полагаешь?

– Мало ему меня видать! Другие меня от его ежеминутно заслоняют.