Кордон

Рожу побрил да в бригаду пошел. Штаб—то, на одной улице с четырьмя кабаками – мимо не пройдешь. Нужен, говорю, боец вам многих достоинств? Могу копать, могу не копать. Могу прикладом, могу штыком. Могу дверью яйцы щемить. И вообще в дознании специалист профиля широкого аки антресоль. На бутылку? Про то не спрашивали, но тоже смог бы, если б надобность служебная возникла. Расскажешь потом, что и как. Знание лишним не бывает!

Оказалось, нужен на Кордоне такой личность разносторонний. Бумагу подписал, одну, вторую, третью… Рука заболела, столько всего подписал! Аусвайс с печатью поганой забрали, велели всем говорить, что на вудку сменял. Новый выдали. Чистый. Еще формы три комплекта, винтарь да револьвер. Ну и подъемные, да на дорогу.

Пока до баталиона добрался, двух дураков из поезда выкинул. Как выкинул? Натурально, из вагона, в окошко. Они—то, сволочи, пили, а я нет – на службу ехал. Ага, от зависти. Даже пограничники, лучшие из людей, чувству этому подвержены. Вон, даже прапорщик кивает. Хотя уж кого—кого, а его в таком даже заподозрить не мог я никогда!

Про ежика обещал? Значит, про него и расскажу. Сейчас-то стесняться нечего. Поздно…

Это уже чуть позже было. Где—то через год—полтора как на службу попал. Тоже на линейной заставе, Северного Направления. Леса, леса, леса… Из наших я там не один служил. То ли Франта, то ли Гюнтер отметились, не дадут соврать.

Ну и вот, сидим мы как—то в засаде. Скучаем, контрабандьеров ждем. Да, пан рядовой, контрабандьер это такая сука, что он везде есть. Сутки сидим, вторые сидим. Все сиделки отсидели и жданки прождали.

И тут он! Нет, пан Анджей, не спирт. Какой спирт, если мы про ежика? Во—во. Бежит, пыхтит, в зубах ужика тащит. Думает, вот щас как принесу пани Ежихе такой вот продукт, так сразу она в дальний уголок норы пригласит, и такое вытворит, что куда там верблюжьим копытцам!

Ландфебель Кубик по лбу вдруг себя грохает. Идея, говорит, есть. И очень так нехорошо на Мосю косится. Это рядовой с нами был, первого года службы. Такой же дурак как и вы, пан Бужак. Ну может еще дурнее. Ага, физкультурой не занимался, даже на то мозги не хватало.

Мося недоброе чует, начинает озираться, чтоб в кусты сдернуть. Но хорошие там кусты, терновые. Сдернуть и пол—жопы на колючках не оставить – эльфом—колдуном надо быть!

Колдунов не бывает, вот Мося и застрял. Повис на колючках и вопит: «Ратуйте, люди добрыя! Гвалт происходит и насилие над личностью!». Говорю же – дурак. Он еще сок свекольный у повара выпрашивал, а от вудки рыло воротил.

Посмотрели мы на Мосю, улыбнулись ласково. Нет, господин прапорщик! Вы, будто крокодил породы гавиал скалитесь! А мы по—доброму, по—семейному!

Тут Кубик и говорит, что слышал, мол, такую байку, что ежики голой жопы боятся. Все проверить хотел, да не выпадало. А тут все условия: и ежик, и Мося. И офицеров нет, дабы вмешаться и все веселье испоганить. Вы, пан Анджей, гавиала—то не изображайте, Царем Небесным прошу! Вы офицер правильный, и службу знаете, и граничару в рыло сунуть не брезгаете. Бомба, опять же, в запасе есть. Что весьма неординарно.

Сдернули с куста Мосю, сдернули с Моси портки… За руки—ноги ухватили, и над ежиком бедным подняли.

Ежик—бедняга, глазенками луп—луп – срака пограничная над ним нависла. Угрожающе и солидно. Ежик—то, про свекольный сок не знал, всерьез принял…

Тут у Моси дно сорвало, и на ежика выхлестнуло тугою струей. Тот с перепугу как заверещал, да тикать! И дорожка за ним. Нет, не следовая. Но тоже четкая, хоть в учебник врисовывай.

Боится еж голой задницы, научно доказанный факт!

Глава 3

Анджей бежал, чувствуя, как захлебываются, рвутся наружу легкие. Дождь градом молотил по спине, ветки хлестали по лицу – и смрадное, зловонное дыхание нечисти становилось все ближе. Верблюд, косматый, вонючий, огромный, выше кромки леса, медленно, но верно настигал прапорщика. Вопил дико и нечленораздельно, поддевал мешающие ему деревья гигантскими, лосю—патриарху впору, рогами.

Подолянский попытался наподдать, но бежать быстрее не получалось. Мокрая земля разъезжалась под ногами, корни хватали за сапоги. А верблюд—исполин был всё ближе и ближе. Клацал над ухом жуткими клычищами, косился дымящимся зеленым глазом.

Прапорщик закричал от боли – спину обожгло диким, невыразимым холодом. Клацанье верблюжьих клыков перешло в гнилой хруст дробящихся костей. Анджей упал, закричал сильнее – и раскаленный песок змеей скользнул в распахнутый рот…

– От же курва мать… – просипел Подолянский, чувствуя, как трудно слова продираются сквозь пересохшую глотку. В голове похоронно гудел набат. Прапорщик попытался встать. Тут же замутило, и Анджей рухнул обратно на койку.

И ведь не обвинить никого, сам нахлестался…

Собравшись с силами, Анджей рывком поднялся, чувствуя, как по желудку гуляют отвратительные желчные волны. Захотелось снова упасть на пропотевшую подушку.

– Вот уж хрен вам, —вместо грозного рыка получилось полузадушенное сипение, – не встану и до обеда, если лягу. Гвардеец, курец клятый!..

Выпил же, всего ничего, но, из—за двух суток на ногах, как последнего курсанта развезло. И, наверное, еще и к геологической барышне приставал, с куртуазными намеками. Царица Небесная! Да что ж вчера было такое, что даже имени ее не помню. Юлия, что ли? Точно! Юлия!

Возле кровати кто—то заботливый – а вдруг и Юлия? Не оскорбилась? Или не было ничего?.. – оставил кувшин. По водной глади плавали невесомые пылинки. Анджей протянул руку, ухватил. Начал пить, захлебываясь прохладой.

– Фуух, – оставил опустевший кувшин, вытер мокрый рот, – заодно и умылся.

Решительно стало легче! Анджей посидел на краю постели, восстанавливая в памяти события вчерашнего, а вернее, сегодняшнего дня. Провалов, к счастью, не было. Вернувшись заполночь из Новой Бгановки полумертвым трупом, по совету Водички шарахнул стакан, затем принял еще один, и еще. Третий определенно оказался лишним. После него всё помнилось, как в тумане. Вот, Юлия, красавица—геологиня… Встретил ли он её в темном коридоре? Её ли он чуть с ног не сбил… Не спалось ей? Была ли она вообще? Пили вдвоем, или нет? А если пили, то чем завершилось?..

Анджей себя ловеласом никогда не считал, но бывало всякое. В том числе, и мимолетно—полевое, на скаку, не снимая шпор. Бывало. Прапорщик поскреб грудь. Пальцы прошлись по сукну. Чем завершилось, чем завершилось?.. Лосеверблюдом вчерашнее завершилось! Раз уж вы, господин прапорщик, изволили одетым дрыхнуть как последний дворник! Так что не ждите секундантов от профессора, ревновать бессмысленно…

Хоть сапоги снял. Вон, у двери валяются.

В дверь осторожно поскребли.

– Открыто! – гаркнул Анджей, тут же скривившись. От звука собственного голоса полыхнуло в голове десятком болезненных молний. Увы, в коридоре мялся вовсе не всемогущий волшебник Вацлав, с заветной склянкой «кордонного сбора» за очередным нумером – ведь есть у многомудрого каштеляна нечто подобное, не может не быть! Нет, в комнату сунулась смутно знакомая рожа рядового. Что ли, физкультурник—часовой?..

– Господин прапорщик, вас до себя пан Цмок вызывали. Говорили, что как проснетесь, то не спеша подходите. Опохмел на столе, разговор на языке.

– Чего? – Не сумел распутать хитрые для похмельной головы речи. Мысли ворочались тяжелые, словно жернова. И никакого места для драконов там не было, – Какой язык, какой Цмок?

Рядового непонятливость прапорщика не удивила. Он лишь тяжело вздохнул и пояснил: – Цмок это значит гауптман Темлецкий, господин прапорщик! Начальник заставы нашей.