Кордон

– Прям вот так сразу и шпион? – переспросил Анджей. Ему—то офицеры, что родной уже «четверки», что соседской «трешки», пьяницами не показались. Байда, разве что.

– Осечек не бывает! – перекрестился Водичка. Небрежно, едва двинув рукой, обмахнул себя троеперстием, то ли в шутку, то ли всерьез.

– Тебя, Янек послушать, то лучше всего, прям под воротами пол-фляжки выдуть, а остатки на себя вылить? И грязи еще на мундир, грязи! Чтобы даже спросонья за шпиона не приняли.

– Вудку, положим, лучше не на себя, а в меня, – уточнил ландфебель. – Что до грязи, то всякое случается, не смею препятствовать. Иногда, если для дела полезно, можно и по ноздри извазюкаться.

– Весело у вас тут!

– Так ведь кордон! – Водичка подбоченился в седле, глянул сверху вниз – У нас всегда непросто было.

Анджей снова дохнул себе в ладонь, потянул носом. Скривился.

– Нет, не примут меня за шпиона! Ни за йормландского, ни за синяка-русина. Какой я шпион, к чертям лысым?! Штаны грязные, морда небритая, глаза как у вовкулака красные, изо рта так несет, что листья облетают! Не стать мне уникумом, Царицей Небесной клянусь!

Водичка промолчал. То ли не знал мудреного слова «уникум» – что вряд ли, ландфебель был умен не по чину – то ли просто решил вслух мнения своего не выказывать.

– Скажи мне, друг Янек, – погаснув, спросил Подолянский, – пан начальник обмолвился, что у тебя есть что—то личное к Бганам. Что случилось? Если не секрет, конечно.

– Да какой секрет, если вся округа знает. Да и в бригаде шепчутся. Я бы их, суков, всех бы, своими бы руками подавил! Года три назад я к девке местной сватался, из Новой Бгановки. Ох и девка, друже, огонь! Так те гадюки узнали, и к ней сразу. Ты что, мол, дура, с лягашом бывшим жить собралась?! Та мне гарбуза и поднесла[22], курва! Я сразу до Иштвана – это из Бгановского кубла брат старший. Ты чего, говорю, творишь, паскудник?! Так вот, слово за слово, я ему десяток зубов выхлестнул, они мне в отместку три ребра сломали. Оглоблей. Впятером.

– Не договорились, выходит?

– Да куда там, – махнул рукой разом погрустневший Водичка, – одни беды от этих… Девок.

– Понимаю тебя, друг Янек, ох, как понимаю, – горько усмехнулся Подолянский. – А дай—ка фляжечку свою, гляну, что там на дне изнутри написано…

Так, за разговором кончилась и фляжечка, и дорога. За очередным поворотом, лес расступился, перетек вдруг в луг – кусты подлеска Бганы благоразумно извели.

– А вот и хутор!

– Не, пан прапорщик, – подал голос один из рядовых, – хутора, простите, это у вас, на коронных землях. А у нас тут только мызы. Ну или если хозяева подопьют до полубеспамятства, то тогда фольварк. В подпитии тут у кажного сразу гордость из дупы лезет. И мызу иначе, чем фольварком[23], уже и не честят. Упаси вас Царица Небесная Бгановку хутором назвать! Граничары, они ж памятливые, и падлючие. Оскорбятся и запомнят надолго.

– Весело тут у вас, – Анджей не нашелся, чем дополнить, просто кивнул.

– Оно б, если все выжечь, куда веселее было бы! – Водичка щурился на мызу, словно разглядывал ее через прицел тяжелого орудия. – И соли сверху сыпануть, чтоб племя их поганое не росло!

– Да уж, – крутнул головой Анджей, – верю, что девка – огонь. Но жечь… Пока не будем. Там, поди, и сами себя пропололи знатно. Давай внутрь, что ли?

Сказать было куда проще, чем сделать. Мыза в первых лучах восходящего солнца казалась сущей крепостью. Высокий, в два человеческих роста, частокол из ошкуренных сосновых бревен. Могучие двустворчатые ворота из толстенных плах. Запертые, по ранешнему времени. За неровным частоколом, по трем углам, виднелись вышки. Тоже немаленькие, каждая саженей по семь—восемь. На ближней к воротам, на длинной кривоватой жердине, неопрятным комком болтался кусок ткани. Против солнца разглядеть не получалось, но похоже, что флаг Республики.

Дыма не поднималось ни из одной труб Бгановской мызы. На вышках людей тоже не было.

Посовещавшись, решили разделиться. Двое на опушке спешиваются, сторожат лошадей. Остальные работают по профилю. Анджей, Водичка и четверо рядовых подали коней вперед. Прапорщик с ландфебелем, не сговариваясь, скинули шинели, остались в одних кителях. У Анджея еще с Академии остался не лучший опыт огневого боя в шинели. С тех пор верхняя одежда всегда летела в одну сторону, а прапорщик – в другую, с дополнительным патронташем через плечо. У ландфебеля, видимо, опыт был не менее познавательный.

Пограничники цепью двинулись через луг к воротам.

Бревна частокола кое—где побило пулями, светлели зарубки от топоров. В одном месте чернела подпалина.

– Орки? – поинтересовался Анджей, кивнув на отметины. Про орков много рассказывали в Академии, считая первейшей опасностью в этих краях. На каторге про зеленошкурых тоже любили вспоминать надзиратели. Каждый из которых, если верить пьяной похвальбе, укокошил минимум по десятку вражин.

– Нет. То чашники Жижки Вырви-Глаза приходили за солеварню спрашивать.

– Чашники?

– Чашники это, в местных реалиях, граничарских, вроде как собутыльники. Но чутка дружней, – правая ладонь Водички, покоилась на взведенном револьвере, великан ни на миг не упускал вышки из под прицела. – Не сказать, что друг за друга в огонь сиганут, но какое-то товарищество блюдут.

– И за какую солеварню мстили?

– Которую, кабы не полвека назад делили. Делили—делили, делили—делили… Пару хат спалили, не договорившись. С полдюжины баб снасильничали, опять же.

– Убитых много?

– Да если б! – вздохнул ландфебель. – Тут всерьез не ратаются[24]. Больше гонор выказывают: дед деда убил, а правнуки и посейчас грызутся. Оттого и вроде громко все, а на деле… На деле тихо. Было.

– Зеленые, значит, по разряду сказок? Что ж, врать не буду, чего-то подобного ждал.

– Как-то так, шановне паньство[25]. Правды ради, раньше орки тут постоянно в набеги ходили. Дожидались, пока погода установится. Или теплая, чтобы вплавь или холод, чтоб по льду перескочить. Летом, понятное дело, больше ради пакости, чем для поживы. А вот зимой уже тщательнее, под метелку всё выгребали по мызам. И телеги ворованные гнали через реку, и скот. Бывалоча и людей утаскивали. В ихних-то стойбищах поганых, в середине зимы, жрут всех подряд. И своих, и чужих.

– А сейчас из—за чего притихли? Не из—за заставы же? Она, как понимаю, тут с аншлюса стоит?

– Ну да, ровным счетом сорок семь лет, – подтвердил Водичка. – С той поры, как орков гномы в оборот взяли.

– А им зачем?

– Орочьи банды обычно с востока приходили, через горы, по краешку южных границ Герцогства. Тем же путем и возвращались. Герцоги плевать на то хотели, ничего полезного в тех горах на поверхности нет. Да и «граница», считай одно слово без содержания, линия на карте, без намека на стражу.

– Так там же гномий край, – удивился Подолянский.

– Все так. Но гномам до той суеты наверху дела нет. Не было. Они серьезным промыслом под горой заняты, шурфы бьют, шахты роют. А тут дикари какие-то бегают, головами птичьими размахивают. И пусть себе бегают, лишь бы вниз не совались. Но вот с полвека тому дед нынешнего герцога решил подобрососедствовать, отношения подправить. А йормы, они же с гномами, считай, в одном доме живут, чуть ли не роднятся. Металлурги херовы! – Водичка выразительно сплюнул. – И гномы зеленых за горло крепенько взяли. Через горы прохода бандам не стало, с концами. И все.