Корсар

V

И факелы хватают все в ответ: Дворец в огне, пылает минарет. Восторгом злым взор Конрада зардел И вдруг погас: до слуха долетел Вопль женщины; как погребальный стон, Пронзил вождю стальное сердце он. «В гарем! Но помнить: я убью тотчас Того, кто женщин тронет! И у нас Есть жены. Рок отплатит местью им. Мужчина — враг: жестоки будьте с ним; Но женщин мы щадили и щадим. Как мог забыть я? Небо не простит, Коль мой приказ им жизнь не охранит! За мною все! Грех этот — время есть От наших душ успеем мы отвесть!» По лестнице летит он, рвет замок, Не чувствуя огня у самых ног; Хоть там от дыма не передохнуть, По всем покоям проложил он путь. Бегут, нашли, спасают, сквозь костер Несут красавиц, отвращая взор, Их страх гася, даря заботы все, Что надлежат беспомощной красе: Так атаман умеет нрав смирять И руки, в брызгах крови, укрощать! Но кто ж она, кого он сам несет, Когда уж рухнул обгорелый свод? Она — любовь того, кому он мстит, Гарема свет, раба твоя, Сеид!

VI

С Гюльнар он сдержан; кратко, второпях, Ей говорит, чтоб позабыла страх. Все ж прерванный тем благородством бой Врагам дал время совладать с собой. Погони нет; у всех яснеет взор; Сплотиться можно, можно дать отпор. Паша глядит: впервые ловит взгляд, Как малочислен Конрадов отряд; Стыдится он ошибки: столько зла Им паника внезапно принесла! «Алла! Алла!» — крик бешенством звучит. Месть или смерть! Стал исступленьем стыд. За пламя — пламя, кровь за кровь! Должна Отхлынуть прочь приливная волна! Бой снова разразился, дик и яр; Кто нападал, должны принять удар. Опасность понял Конрад, перед ним Друзья слабеют, враг неукротим. «Прорвать кольцо! Дружней!» С бойцом боец Сомкнулись — бьются — дрогнули! Конец! Кругом теснимы, без надежд — и все ж Пираты рубятся и гибнут сплошь. Уже раскидан их упорный строй! Враг смял его и топчет под пятой! Они уж в одиночку бьются так, Что, падая, не уклоняют шаг И опускают на врага сплеча Предсмертный взмах усталого меча!

VII

Пока еще ряды свои сомкнуть Враг не успел, чтоб драться с грудью грудь, Гарем был во главе с Гюльнар укрыт, По воле Конрада, от всех обид В турецком доме; стонам и слезам Уже умолкнуть можно было там. Свой ужас вспоминая и пожар, Дивилась темноокая Гюльнар, Что с ней учтивы, что пирата взор Был мягок и приветлив разговор. Пират, на ком еще дымится кровь, Нежней Сеида, в чьей душе — любовь? Паша, любя, считал: раба должна Такою честью быть упоена; Корсар же с ней старался нежным быть, Как с женщиной, кого он должен чтить. «Желанье — грех, бесплодное — вдвойне, Но хочется корсара видеть мне: Благодарить мне ужас не дал мой Его за жизнь, забытую пашой!»

VIII

Старался он поймать, рубя мечом, Хоть смертный вздох простершихся кругом; Отрезан, дрался он что было сил: Враг за победу страшно заплатил; Изрублен, смерть он звал, но не пришла, И он — в плену до искупленья зла. Он пощажен, чтоб в муках жить: готовь, О мщение, терзанья вновь и вновь, Остановись, но после выпей кровь По каплям! Чтоб Сеид ненасытим, Знал, что он жив, но смерть все время с ним! Гюльнар глядит: то он ли? Час назад Законом был и жест его и взгляд! Да, он! В плену, и все ж, неукрощен, О смерти лишь теперь тоскует он. Ничтожны раны, — как он их искал! Он руки бы убийцам целовал! Дух не снесет ли этих ран роса… Он не договорил: «на небеса?» Ужель дыханье будет в нем одном, Кто, в жажде смерти, бился ярым львом? Всю боль узнал он, что наш дух гнетет, Когда удача взор свой отведет, Когда — воздать желая по делам! Она грозит ужасной мукой нам. Всю боль он терпит, но, как прежде, горд И злобы полн, — он остается тверд. Храня суровый и надменный вид, Не пленником — владыкой он глядит: Он слаб, в крови, — но раскаленный взор Никто не может выдержать в упор. Хотя звучат проклятия вокруг Угрозы тех, кто мстит за свой испуг, С ним лучшие почтительны: бойца Всегда влечет величье храбреца; Конвой, ведущий пленника в цепях, В лицо ему глядел, смиряя страх.

IX

Явился врач, но не лечить, — взглянуть, Довольно ль жизни кроет эта грудь: Нашел, что он снесет и груз оков И вытерпит жар пыточных щипцов, А завтра — завтра поглядит закат, Как будет на колу сидеть пират, А там заря, с улыбкой цвета роз, Увидит, как он муку перенес. Всех казней в мире эта казнь страшней; Мученья — жажда обостряет в ней, Дни тянутся, а смерть — все нет ее, И над тобой кружится коршунье. «Пить! пить!» — Но Ненависть глядит смеясь: Пить не дают; коль жертва напилась Ей смерть. Ушли и врач и страж. И вот, В оковах, казни гордый Конрад ждет.

X

Как описать вихрь чувств, борьбу ума? Едва ли жертва знала их сама! Был хаос духа, смута и разлад, Когда все чувства, мысли все глушат Друг друга, и, как будто демон злой, Глумится Угрызенье над душой (Но не Раскаянье) и, запоздав, Твердит: «Я говорило; ты неправ». Напрасный звук! Коль дух неукротим, В ней все — мятеж: скорбь — слабым лишь одним? И в час, когда с собой наедине Душа, горя, раскроется вполне, Нет страсти, что отпор дала бы им Смятенным чувствам, чуждым и пустым. К душе на смотр по тысячам дорог Спешит туманных образов поток; Сны гордости ушли, в слезах — любовь, Померкла слава, скоро брызнет кровь; Несбывшаяся радость; темный гнев На тех, кто торжествует, одолев; Скорбь о былом; судьбы столь спешный шаг, Что не узнать: с ней — небо? адский мрак? Поступки, речи, мысли сотни раз Забытые, но яркие сейчас, Воскреснувшие в памяти дела, Что дышат терпким ароматом зла; Мысль, что душа разъедена до дна Грехом, хоть эта язва не видна; Здесь все, что взору обнажит тайком Разверстый гроб; здесь сердца страшный ком; Сведенный мукой; гордость, чей порыв Душой владеет, зеркало разбив Пред ней. Отвага с гордостью вдвоем Прикроют сердце, павшее щитом! Все знают страх, но кто свой трепет скрыл. Тот честь, хоть и притворством, заслужил. Трус, похвалясь, бежит, а храбрецу Пристало смерть встречать лицом к лицу; О Неизбежном думой закален, На полдороги ближе к смерти он!

XI

Велел паша, чтоб заперт был пират В высокой башне в тесный каземат. Дворец сгорел, и крепостной затвор Укрыл пашу, и узника, и двор. Казнь Конрада не устрашает; он Казнил бы сам, будь им Сеид пленен. Один, пытливо, в сердце он читал И в нем, преступном, бодрость обретал. Одну лишь мысль не мог он перенесть: «Как встретит весть Медора, злую весть?» О, лишь тогда цепями он гремел, Ломая руки, свой кляня удел! Но вдруг утих — самообман? мечта? И усмехнулись гордые уста: «Что ж, пусть казнят, когда угодно им: Мне нужен отдых перед днем таким!» Сказав, с трудом подполз к цыновке он И вмиг заснул — каков бы ни был сон. Была лишь полночь, как начался бой: Раз план созрел — он должен быть судьбой; Резня не любит медлить: в краткий срок Злодей свершит все, что свершить он мог. Лишь час прошел — и в этот час пират Покинул бриг, носил чужой наряд, Был узнан, дрался, взвил пожара гул, Губил, спасал, взят, осужден, уснул!

XII

Он мирно спит, не дрогнет очерк век; О, если б это был покой навек! Он спит… Но кто глядит на этот сон? Враги ушли, друзей утратил он. То не спустился ль ангел с высоты? Нет: женщины небесные черты! В руке лампада, но заслонена Она рукой, чтоб не согнала сна С его на муку обреченных глаз, Что, раз открывшись, вновь уснут сейчас. Глубокий взор и губы цвета роз, Блеск жемчуга в изгибах черных кос, Легчайший стан и стройность белых ног, Что лишь со снегом ты сравнить бы мог… Как женщине пройти средь янычар? Но нет преград, коль в сердце юный жар И жалость кличут, — как тебя, Гюльнар! Ей не спалось: пока паша дремал И о пирате пленном бормотал, Она с него кольцо-тамгу [18] сняла, Что, забавляясь, много раз брала, И с ним прошла чрез полусонный ряд Тамге повиновавшихся солдат. Устали те от боя и тревог: Пирату всяк завидовать бы мог Уснувшему; иззябши, у ворот Они лежат; никто не стережет: На миг привстали посмотреть кольцо И, без вопросов, клонят вновь лицо.

18

Кольцо-тамга — перстень, служивший пропуском при проходе через сторожевые посты.

XIII

Она дивилась: «Как он мирно спит! А кто-то плачет от его обид Или о нем. И мне тревожно здесь; Иль колдовством он стал мне дорог весь? Да, он мне спас и жизнь и больше: честь, От нас от всех успев позор отвесть. Но поздно думать… Тише… Дрогнул сон… Как тяжко дышит! О, проснулся он!» Поднялся Конрад, ослепленный вдруг, С недоуменьем он глядит вокруг; Он шевельнул рукой — железный звон Его уверил, что пред ним не сон. «Коль здесь не призрак, то тюремщик мой Неотразимой блещет красотой!» «Меня, пират, не знаешь ты. Твоя Добром не так богата жизнь, и я Одна из тех, кого ты в страшный час И от огня и от насилья спас. Не знаю я, что мне в тебе, пират. Но я не враг: не пытки ищет взгляд». «Ты добрая. Когда меня казнят, Твой только взор восторгом не блеснет. Что ж: побежден, я гибну в свой черед. Их и твою любезность я ценю, Коль исповедь к такой красе склоню!» Как странно! Миг отчаянья согрет Шутливостью! В ней облегченья нет, Не отменить ей роковой исход; В улыбке — боль, и все ж она цветет! Не мало мудрых было до сих пор, Кто с шуткою ложились под топор! Но горек и насильствен это смех. Хоть и обманет, кроме жертвы, всех. Что б Конрад ни испытывал, — легло Веселое безумье на чело, Его разгладив; голос так звучал, Как если б напоследок счастье звал. То было не по нем: так редко он Был не задумчив иль не разъярен.