Корсар

XIV

«Ты осужден, корсар, но я пашой Могу владеть, когда он слаб душой. Ты должен жить, — хочу тебя спасти, Но поздно, трудно: слаб ты, чтоб уйти. Пока одно берусь устроить я: Чтоб казнь была отложена твоя; Просить о жизни можно не сейчас, А всякий риск двоих погубит нас». «Я б не рискнул; душа закалена Иль пала так, что бездна не страшна. Что звать опасность, что меня манить Бежать от тех, кого мне не сломить? Ужель как трус (коль победить не мог) Бегу один, а весь отряд полег? Но есть любовь… душа горит; слеза В ответ слезе туманит мне глаза. Привязанностей мало дал мне рок; То были: судно, меч, она и бог. Забыл я бога, бросил он меня: Паша свершает суд его, казня. Мольбой не оскверню его престол, Как трус, что голос в ужасе обрел; Я жив, дышу, мне жребий не тяжел! Меч отдала врагу моя рука, Не стоившая верного клинка. Мой бриг потоплен. Но моя любовь!.. Лишь за нее могу молиться вновь! Лишь для нее хотел я жить — и вот Ей сердце гибель друга разобьет И красоту сотрет… Когда б не ты Я не встречал ей равной красоты!» «Ты любишь?.. Это безразлично мне… Теперь, потом ли… Я ведь в стороне… Но все же… любишь! Счастливы сердца, Что преданы друг другу до конца, Что не томятся тайной пустотой Бесплодных грез, как я в тиши ночной!» «Ужель его не любишь ты, Гюльнар, Кому тебя вернул я сквозь пожар?» «Любить пашу свирепого? О нет! Душа мертва, хоть силилась ответ В себе найти на страсть его… давно… Увы! Любить свободным лишь дано! Ведь я раба, — пусть первая из всех, Счастливой я кажусь среди утех! Вопрос: „Ты любишь?“ — колет, как стилет; Я вся горю, не смея крикнуть „нет!“ О! тяжко эту нежность выносить И в сердце отвращение гасить, Но горше думать, что не он — другой По праву б мог владеть моей душой. Возьмет он руку — я не отниму, Но кровь не хлынет к сердцу моему; Отпустит — вяло упадет рука: Коль нет любви — и злоба далека. Целуя, губ он не согреет мне, А вспомнив, корчусь я наедине! Когда б любовь я знала, может быть, Я ненависть могла бы ощутить, А так — все пусто: он уйдет — не жаль. С ним рядом я — а мысль несется вдаль. Боюсь раздумья: ведь во мне оно Лишь отвращенье закрепить должно. Я не женой паши, хоть я горда, Рабыней быть хотела б навсегда. О, если бы его любовь прошла, И, брошена, я б вольною была! Еще вчера я так желать могла. Теперь же с ним хочу быть нежной я, Но лишь затем, чтоб спала цепь твоя, Чтоб жизнь тебе за жизнь мою вернуть, Чтобы открыть тебе к любимой путь, К любви, какой моя не знает грудь. Прощай: рассвет. Хоть дорого плачу Не будешь нынче отдан палачу!»

XV

Его ладони к сердцу поднеся, Звеня цепями, побледнела вся И, как чудесный сон, исчезла с глаз. Вновь он один? Была ль она сейчас? Кто светлый перл к его цепям принес? Да, то была святейшая из слез Из чистых копей Жалости святой, Шлифованная божеской рукой! О, как опасна, как страшна для нас Порой слеза из кротких женских глаз! Оружье слабых, все ж она грозит: Для женщины и меч она и щит; Прочь! Доблесть никнет, меркнет мысль, когда В слезах к нам сходит женская беда! Кем сгублен мир, кем посрамлен герой? Лишь Клеопатры кроткою слезой. Но триумвиру слабость мы простим: [19] Пришлось не землю — рай терять иным, Вступая с сатаною в договор, Чтоб лишь прелестный прояснился взор!

19

Кем сгублен мир, кем посрамлен герой? — // Лишь Клеопатры кровавою слезой. // Но триумвиру слабость мы простим… — Римский триумвир Марк Антоний (82–30 гг. до н. э.) изменил Риму ради любви к Клеопатре (69–30 гг. до н. э.).

XVI

Встает заря, бросая нежный свет На гордый лоб, — но в ней надежды нет. Кем к вечеру он станет? Мертвецом; И будет ворон траурным крылом Над ним махать, незрим для мертвых глаз; И солнце сядет, и в вечерний час Падет роса отрадна для всего Живого, но — увы! — не для него!

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

Come vedi — ancor non m'abbandona.

Dante. Inferno, v. 105. [20]

20

Как видишь — он еще меня не предал. Данте. Ад.

I

Пышней, чем утром, вдоль Морейских гряд [21] Лениво сходит солнце на закат; Не тускло, как на Севере, оно: Полнеба чистым блеском зажжено; Янтарный луч слетает на залив, Отливы волн зеленых озлатив, И озаряет древний мыс Эгин [22] Прощальною улыбкой властелин; Своей стране любовно льет он свет, Хоть алтарей ему давно там нет. С гор тени сходят, вьются вдоль долин, Твой рейд целуя, славный Саламин! Их синий свод, скрывая небосклон, От взоров бога пурпуром зажжен, А вдоль вершин веселый бег коней Роняет отблеск, радуги нежней, Пока, минув Дельфийскую скалу, [23] Бог не отыдет на покой, во мглу.

21

…вдоль Морейских гряд… — Морея — полуостров Пелопоннес. Остров Гидра — один из островов в Эгейском море, близ восточного побережья Морей.

22

Мыс Эгин — скала на острове Эгина.

23

Дельфийская скала — гора Парнас в Фокиде (Средняя Греция).

Так и Сократ в бледнеющий простор Бросал — Афины! — свой предсмертный взор, [24] А лучшие твои сыны с тоской Встречали мрак, венчавший путь земной Страдальца. — Нет, о нет: еще горят Хребты и медлит благостный закат! Но смертной мукой затемненный взор Не видит блеска и волшебных гор: Как будто Феб скрыл тьмою небосклон, Край, где вовек бровей не хмурил он. Лишь он ушел, за Кифероном, [25] в ночь, Был выпит яд, и дух умчался прочь, Тот, что презрел и бегство и боязнь, И, как никто, и жил и встретил казнь! С вершин Гимета [26] озаряя дол, Царица ночи всходит на престол; Не с темной дымкой, вестницею бурь, Лик беспорочно осиял лазурь. Блестят колонны, тень бросая вниз, Мерцает лунным отблеском карниз, И, знак богини, тонкий серп ушел Над минаретом в зыбкий ореол. Вдали темнеют заросли олив, Нить кроткого Кефиса [27] осенив; К мечети льнет унылый кипарис, Блестит киоска [28] многоцветный фриз, И в скорбной думе пальма гнется там, Где поднялся Тезея древний храм. [29] Игра тонов, блеск, сумрак — все влечет, И равнодушно лишь глупец пройдет.

24

…Сократ в бледнеющий простор // Бросал — Афины! — свой предсмертный взор… — Сократ (ок. 469–399 до н. э.), приговоренный к смерти, выпил яд, не ожидая срока казни — захода солнца.

25

Киферон — горный кряж.

26

Гимет — горный массив близ Афин.

27

Кефис — река в Греции.

28

Киоск — летнее загородное строение.

29

…Тезея древний храм. — Тезей (Тесей) — герой древнегреческих мифов.

Борьбу стихий забыв, Архипелаг Едва доносит сонный лепет влаг; А в переливах медленной волны Сапфирно-золотые пелены И острова, чей строг и мрачен вид, Хоть океан улыбки им дарит.

II

Не о тебе рассказ, но что влечет К тебе мой дух? Величье ль древних вод? Иль просто имя магией своей Сердца чарует и манит людей? Прекрасный град Афины! Кто закат Твой дивный видел, тот придет назад Иль всюду, вечно будет изнывать, Как я, кому Циклад [30] не увидать. Тебе не чужд моей поэмы лад, Твоим был остров, где царит Пират. Верни ж его и вольность с ним — назад!

30

Циклады (Киклады) — группа островов в Эгейском море.

III

В последний раз лучом задев маяк, Закат померк, и вот — полночный мрак В душе Медоры: третий день печаль; Хотя попутным ветром веет даль, Нет Конрада, и нет вестей о нем; Ансельмо бриг еще вчера пристал, Но Конрада нигде он не встречал… Была б развязка страшная иной, Когда б корсар взял этот бриг с собой! Свежеет бриз. Весь день ждала она, Что будет мачта ей вдали видна; Теперь, тоскуя, тропкою с высот Она на берег в тьме ночной идет И бродит там, хоть брызгами прибой Одежды мочит ей, гоня домой. Бесчувственно она стоит, глядит И холод лишь ей душу леденит. Все глубже ужас, беспросветней тьма: Явись он вдруг — она сошла б с ума! Вдруг перед ней полуразбитый бот, Как бы ее нашедший, пристает. Без сил гребцы; кто — ранен, но никто В рассказах кратких не сказал про то: Всяк, затаясь, предоставлял потом Угадывать, что стало с вожаком, Кой-что и знали, но боялись весть До слуха их владычицы довесть. Но ясно все. Не дрогнула она, Отчаянья глубокого полна: В ней, хрупкой, был великий дух — такой, Что действует, лишь овладев собой. С надеждой жили трепет, слезы, страх; Теперь конец — все обратилось в прах. Но сила из дремоты говорит: «Любимый умер, — что ж еще грозит?» Но силы той в простой природе нет: С ней сходен лишь горячки жаркий бред. «Безмолвны вы… Я не спрошу… Зачем? Все поняла… Пусть каждый будет нем… Но все же… все ж… не разомкнуть мне губ!. Я знать хочу… скорее… Где же труп?» «Как знать? Едва спаслись мы: но твердит Один из нас, что не был он убит; Что в плен был взят; что был в крови, но — жив». Она не слышит: чувства, как прилив, Плотину воли смыли; ужас в ней Не смел прорваться, был он слов сильней. Вдруг, пошатнувшись, рухнула она, И ей была б могилою волна, Когда бы руки грубые гребцов Ее не подхватили средь валов. В слезах, ее водою моряки Кропят, обвеивают, трут виски. Она очнулась. Женщин к ней зовут И, горестно с ней распростясь, идут К Ансельмо в грот, чтоб рассказать тому, Что краткий блеск победы канул в тьму.

IV

Кипит совет. Все требуют отбить Начальника! Дать выкуп! Отомстить! Все рвутся в бой, как будто сам вожак Указывает им, где скрылся враг. Что б ни случилось — с ним все души в лад: Жив он — спасут, погиб он — отомстят. Беда врагу, коль затаили месть Те, в ком жива и сила их и честь!

V

В гареме, в тайной комнате, сидит, Решая участь узника, Сеид. Любовь и злоба — вперемежку в нем: То он с Гюльнар, то с Конрадом вдвоем. Гюльнар — у ног, готовая согнать С его чела угрюмую печать, И черные глаза ее горят, Стремясь привлечь его смягченный взгляд; Но он лишь четки движет вновь и вновь, Как бы по каплям жертвы точит кровь. «Паша! Твой шлем победою повит; Сам Конрад взят, а весь отряд убит. Ему уделом смерть — и поделом! Но все ж — тебе ль его считать врагом? Ты так велик! Не лучше ли сперва Ему дать откупиться? Есть молва, Что он несметно, сказочно богат! Ты мог бы взять, паша, бесценный клад! Потом же — нищ, гоним и угнетен Твоей добычей снова станет он. А так — остатки шайки заберут Сокровища и в дальний край уйдут».