Корсар

Я поворачиваю на улицу, которая ведет к реке. Как сообщили местные, на ней дома богатых горожан, немцев и иудеев. Пока что эти два народа живут здесь в мире и согласии, вместе грабят латышей и чухонцев. Последние, как понимаю — это будущие эстонцы. Впрочем, у меня подозрение еще с советских времен, что эстонец — это не национальность, а самый малый передний ход. Заднего хода у них нет, как и у кочевников. Если надо сдать назад, эстонцы разворачиваются и включают самый малый вперед.

Из первого же дома, трехэтажного, с высокими стеклянными окнами, выбегает девушка с распущенными светло-русыми волосами, одетая в белую просторную рубаху, босая. За ней гонится безоружный драгун. Девушка молча бросается к моему коню и хватает двумя руками стремя. Мой конь останавливается. То же самое делает и драгун, узнав меня.

— Не догнал, не повезло тебе, теперь это моя добыча, — говорю я и спрашиваю: — Много вас в доме?

— Я и Семен, — отвечает драгун.

— Забирай Семена, и уматывайте в другой дом, — приказываю ему. — В этом я остановлюсь.

Драгун скрепит от злости зубами, но не осмеливается проигнорировать приказ. Через пару минут он вместе с напарником выметывается из дома, неся в руках фузеи, подсумки и по узлу награбленного барахла.

— Отпустишь стремя или так и будем стоять здесь всю ночь? — спрашиваю я на немецком языке у девушки.

— Простите, господин офицер! — произносит она, отступает от лошади и предлагает: — Открыть вам ворота?

— Открой, — соглашаюсь я.

Девушка, звонко шлепая босыми ступнями по булыжникам мостовой, забегает в дом и почти сразу открывает изнутри двустворчатые ворота. Въезд во двор тоннельного типа, занимает часть первого этажа. Двор небольшой, карета с трудом развернется. Наверное, поэтому она, повернутая оглоблей на выезд, стоит на открытом воздухе. Из дома выбегает слуга — пожилой мужчина с длинными сосульками седых волос вокруг лысого темени. В руке у него стеклянный масляный фонарь.

— Доброй ночи, господа офицеры! — приветствует он, постоянно кланяясь. — Разрешите отвести ваших коней в конюшню.

Я разрешаю и вместе с адъютантом и слугой Энрике захожу вслед за девушкой в дом.

На первом этаже нас встречает хозяин с горящей свечой в руке. Близорукие глаза округлились от страха, из-за чего похож на филина, вдруг вытащенного на солнечный свет. На нем белый колпак с заломленным к правому плечу верхом, расстегнутый, темно-коричневый камзол поверх белой рубахи, а на ногах чуни — лапти из льняных веревок.

— Прикажи постелить мне в отдельной комнате и устрой моего адъютанта и слугу, — говорю я хозяину. — Если кто-то будет ломиться в дом, скажешь, что здесь отдыхает полковник.

— Как прикажите, господин полковник! — немного подбодрившись, произносит он и обращается к девушке, отдавая ей горящую свечу: — Марта, проводи полковника в гостевую комнату.

При свете свечи я разглядел, что спас довольно таки смазливую девицу лет пятнадцати. У нее голубые глаза и ямочки на румяных щеках. С такими данными в будущем она бы рекламировала молочные продукты или кремы для лица. Теперь понятно, почему драгун скрипел зубами.

Гостевая комната на третьем этаже. Туда ведет крутая лестница. Марта поднимается первой, шлепая босыми ступнями. Видимо, у нее плоскостопие. Просторная рубаха время от времени то обтягивает выпирающий зад, то западает между ягодицами. Если бы надо было подниматься еще один пролет, я бы завалил девушку прямо на ступеньки.

В комнате только широкая кровать, вешалка, прибитая к стене слева от двери, и жестяная ночная посудина, накрытая крышкой, в углу справа. В ногах кровати прибита к стене полочка, на которую Марта накапывает воск, а потом прилепляет свечу. На кровати под белым кружевным покрывальцем горкой сложены три подушки: большая, средняя и маленькая. Темно-красное одеяло ватное, толстое.

Когда служанка, наклонившись, заканчивает раскладывать подушки, я кладу руку на теплый тугой зад и подталкиваю вперед:

— Ложись.

Не произнеся ни слова, Марта забирается на кровать и ложится у стенки, головой на среднюю подушку. Что не положено солдату, то разрешается полковнику

Я неторопливо раздеваюсь, чувствуя ее внимательный взгляд. В нем только любопытство, ни страха, ни агрессии. Когда поворачиваюсь к кровати, замечаю, что льняные волосы девушки теперь разложены по подушке в творческом беспорядке и кажутся более густыми, пышными. Я задуваю свечу, ложусь на льняные простыни. И рубаха на Марте льняная. В этих краях лен — одна из основных культур. На Ближнем Востоке одежда из льна — привилегия богачей, а здесь ее слуги носят.

Тело у девушки горячее. Упругая сиська не вмещаются в мою ладонь, и сосок большой и твердый, как после оргазма. Я сдавливаю его — и Марта тихо пищит, но не от боли, а со смешком, будто моя глуповатая шутка позабавила. Волосы на выпуклом лобке густые и как бы колтунами, я не сразу нахожу губки, начинаю теребить их. Девушка опять пищит, но уже без смеха, а почему-то жалостливо. Надеюсь, сожалеет, что раньше такое не испытывала. Завожу ее не долго, только чтобы внутри помокрело. Не люблю на сухую. Когда вхожу, лишая девственности, пищит в третий раз и вроде бы удивленно. Наверное, представляла, что будет по-другому. Я несколько раз интересовался, что девушка ожидала и что чувствовала на самом деле? Ответы были разные, но ни у одной ожидания не совпали с реальностью, причем у одной половины в лучшую сторону, а у другой — в худшую. Тело у Марты было удивительно удобное. Меня, в общем-то, устраивает любое женское тело подо мной, но на некоторых чувствуешь себя комфортнее, даже слезать не хочется. Я напоследок еще раз сдавил ее твердый сосок, заставив пискнуть в четвертый раз, теперь уже облегченно.

Отдышавшись, вспомнил, что хотел узнать:

— Как твоя фамилия?

Кстати, у русских фамилия только у родовитых и богатых. Крестьяне и городская беднота обходятся кличками или указанием на отца: Иванов, Петров, Сидоров…

— Марта Зуяне, — отвечает она.

Жаль! Я помнил, что будущую первую российскую императрицу Марту, а после перехода в православие Екатерину, захватят где-то в этих местах, но фамилия у нее будет другая. Какая точно — не помню, но не Зуяне. Впрочем, она вроде была вдовой. А было бы не хило стать молочным братом императора. Есть особый кайф общаться с человеком, жену которого драл. Смотришь сверху вниз, даже если ты ниже ростом.

48

Целую неделю Вольмар был базой моего полка. Каждое утро десять эскадронов разъезжались в разные стороны. В деревнях и мызах забирали все ценное, угоняли скот и крестьян, а остальное сжигали. Мои драгуны начали входить во вкус военной жизни. Во все времена и у всех народов на своей земле солдаты ведут себя более-менее прилично, а вот на чужой снимаются все блокираторы. Можно убивать, насиловать и грабить. В открытую, если командование разрешает или смотрит сквозь пальцы, или втихаря. Война всё спишет. Начинаешь чувствовать себя богом, вершителем судеб: хочу казню, хочу помилую. Опускаться на землю, возвращаться к мирной жизни уже не захочешь. Если не будет крупных поражений, а я помню, что не будет, вряд ли кто-нибудь из моих драгунов теперь дезертирует.

На восьмой день тронулись в обратный путь. Ночью был дождь. Почвы здесь глинистые, поэтому у неподкованной лошади иногда скользят копыта, приходится быть все время на чеку, чтобы не свалиться вместе с ней. Как рассказали мои офицеры, любимец царя Лефорт чуть не стал инвалидом после падения вместе с лошадью во время Азовского похода. Я мог бы рассказать им более трагичные случаи, которые видел в других армиях и в другие эпохи, но не счел нужным. Со всех сторон несет гарью. Деревни рядом с городом сожгли в первый же день, но они до сих пор воняют. Завидев нас, бездомные собаки разбегаются в разные стороны, не гавкая, и издалека провожают внимательными взглядами. Иногда замечаем одинокого крестьянина или крестьянку, которые стремительно несутся от пожарища к ближайшему леску. Нас теперь боятся больше, чем шведов.