Корсар

В обозе едет фургон, запряженный двумя крепкими упряжными лошадьми, которым управляет мой слуга Энрике. Фургон набит ценной добычей, а на ней сидит или, быть может, лежит Марта Зуяне. Ей теперь придется делить со мной тяготы походной жизни. Не скажу, что сильно огорчилась. Всё лучше, чем на чужбине стать крепостной крестьянкой, которую выдадут силком замуж за того, кого выберет хозяин. Обслуживать полковника намного легче и, как я заметил, а солдаты полка услышали, приятнее. Войдя во вкус, Марта перешла от попискиваний к протяжным стонам. Следом идет фургон подполковника Магнуса фон Неттельгорста с юной сожительницей Бирутой Бебиной и несколько офицерских, которым по чину не положен отдельный, поэтому делят на троих-четверых. Зато в офицерских фургонах то смех, то слезы — не скучно.

В последней трети колонны идут или едут захваченные в плен солдаты, горожане и крестьяне. Кто смог, тот выкупился и отправился в соседний городок Венден или дальше, в Ригу, а остальные потопают в Псков, а потом — вглубь Российской империи. Там много земли и мало рабочих рук. В отличие от русских крестьян, у этих не будет права перехода к другому помещику. Их дети и внуки станут русскими. В Ливонию на освободившиеся земли набежит сброд из других стран, который через три века объявит себя аборигенами и будет обзывать оккупантами потомков тех, кто жил здесь до них. Вместе с пленными вглубь России пойдет и часть скота: рабочие лошади, волы и коровы. Остальной, а мы гоним еще и пару тысяч бычков, коз, баранов и свиней, останется для снабжения армии. Пленные мужчины шагают, приварив взгляд к дороге, а женщины часто оглядываются и ревут, прощаясь со старой жизнью.

Вольмар горит. Мы подожгли всё, что способно гореть. В том числе и много тонн ржи нового урожая. Всю неделю откармливали ею лошадей и другую скотину, но все равно остаток не помещался на телегах, которые мы захватили. Рожь, как и скот — товар стратегический, врагу нельзя оставлять. За эти дни пленные солдаты и крестьяне разрушили все четыре башни и переместили большую часть вала в ров, сделав их почти одного уровня. Скорее всего, Вольмар через несколько лет восстановят, но он вряд ли будет укрепленным городом. Сделали это по приказу Петра Первого. Как догадываюсь, царь стирает таким образом воспоминания об унижении под Нарвой.

Замыкает колонну двенадцатый эскадрон. В его обязанности входит не дать разбежаться трофеям. Нападения с тыла я не опасаюсь. В Вердене гарнизон всего из трех сотен пехотинцев при двух пушках. Можно было бы и его захватить, но я не счел нужным. Во-первых, три сотни пехотинцев не представляют для нас угрозы; во-вторых, я знаю, что эта территория вскоре будет частью Российской империи, незачем ее зазря поганить; в-третьих, нам бы увезти то, что в Вольмаре награбили; в-четвертых, нарвинского комплекса у меня нет. К тому же, двенадцатый эскадрон позавчера неподалеку от Вердена повстречал и расстрелял из засады отряд из полусотни шведских кирасир под командованием капитана Карла Фрёлиха, сына рижского губернатора. Один кирасир уцелел, не получил ни царапины, свалившись с испугавшейся и вставшей на дыбы лошади. Есть такие везучие придурки. Именно придурки, потому что с головой явно не дружат. Умный на их месте давно бы загнулся, а эти из любой передряги выбираются самым глупейшим образом. Его отпустили, отобрав коня, оружие, кафтан и ботфорты. Одежда и обувь были не новые и дешевые, но как-то обидно стало моим драгунам, что этот везунчик вообще без неприятностей выберется. Я приказал им распространять среди местных слух, что русская армия идет на Ригу. Вот через этого придурка и передали принеприятнейшую новость рижскому губернатору. Впрочем, гибель сына наверняка огорчила его больше.

Утром четвертого дня колонна разделилась. Десять эскадронов с частью обоза и скота остались у Мариенбурга, который осаждал генерал-фельдмаршал Шереметев, а два повели остальную добычу в Псков. Говорят, там сейчас молодого крепкого чухонца или чухонку можно купить за двадцать копеек. Один из этих эскадронов вернется из Пскова в расположение полка, а второй погонит на Москву ту часть добычи, которая принадлежит мне и офицерам полка. Я еще в начале похода, когда узнал, что можно на вражеской территории (всё!), написал тестю, чтобы прикупил земли, а Насте — чтобы дала на это деньги из оставленных мной. Гулящей земли в Московии сейчас много, стоит дешево. Без крестьян она — обуза, а где их взять?! Разбегаются, сволочи, подальше от столицы, туда, где барщина легче, вольностей больше. Крестьян я добыл. Осталось посадить их на землю. Не сомневаюсь, что тесть справится с этой задачей, дело для него привычное. Тем более, что придут они с рабочими лошадьми, волами, коровами, рабочим инвентарем и зерном на посев. Офицеры, у родителей которых есть вотчины или поместья, последовали моему примеру. Приказ Петра Первого жесток, но обогащает его империю, делает ее сильнее.

49

Мариенбург расположен на острове на озере Алуксне. Латыши и город называют, как озеро. Мариенбургом его нарекли крестоносцы, построив здесь крепость, чтобы контролировать торговый путь из Пскова в Ригу. Мост, соединявший остров с материком, частично разобрали и частично сожгли, поэтому осада и затянулась. Наши притащили сюда лодки со всей округи и как раз закончили сколачивать плоты. Штурм намечался на следующее утро.

Командующий жил на постоялом дворе, который располагался в конце улицы, ведущей от разобранного моста к Рижской дороге. Все остальные дома на этой улице занимали офицеры его армии. Жилое здание постоялого двора было трехэтажным, построенным из красно-коричневого кирпича и покрытым черепицей такого же цвета, поэтому казалось, что и крыша кирпичная. Посреди двора два солдата опаливали пучками горящей соломы свиную тушу, положенную на доски. У коновязи стояли шесть лошадей, все вороные. Только у одной заметил изъян — белый «чулок» на задней левой ноге. Возле входной двери, на низком крыльце под жестяным навесом, замерли два часовых с фузеями у ноги. Взгляд у обоих отсутствующий, сквозь меня. Или знают в лицо, или, что скорее, признают своим, благодаря мундиру. Генерал-фельдмаршал Шереметев сидел в столовой во главе длинного стола, застеленного белоснежной льняной скатертью. Компанию ему составляли одиннадцать старших офицеров. Пили пиво из оловянных кружек с крышками. Обслуживал их толстый мучжина лет сорока трех и с сонным круглым лицом, белый фартук которого был в серых, влажных пятнах.

— А вот и завоеватель Вольмара! — отсалютовав кружкой, поприветствовал меня главнокомандующий. — Присаживайся, составь нам компанию!

— А не помешаю тайной вечере? — пошутил я, садясь в конце стола на свободное место.

— Не помешаешь, я еще не определился, кого назначить Иудой, — сразу нашелся генерал-фельдмаршал.

— Были бы тридцать сребреников, а за иудами дело не станет, — поделился я жизненным опытом. — Готов предложить свою кандидатуру в командиры штурмовых групп.

— Групп будет несколько и командиров тоже, но твой полк останется в резерве, — отмахнулся Шереметев. — Дай и другим повоевать!

— Баба с возу — кобыле легче, — не стал я спорить, потому что понял, что генерал-фельдмаршал не хочет, чтобы я отличился и здесь.

С раннего утра двадцать пятого августа начала работать наша артиллерия. В основном стреляли мортиры бомбами. Пустотелые чугунные ядра начинили порохом, вставили фитиль, подожгли его перед самым выстрелом, затолкали в ствол короткостволой пушки и отправили по дуге за крепостные стены. Ядра разрываются громко, наполняя сырой утренний воздух резкими хлопками. Издали кажется, что в крепости мальчишки балуются петардами. Стены у крепости высотой метров пять. Башни прямоугольные и, благодаря островерхим деревянным крышам, кажутся в два раза выше стен. Шведы ждали, что атаковать их будут со стороны моста, чтобы ворваться внутрь через ворота, поэтому установили на надвратной башне десять из двух с половиной десятков своих пушек, в том числе обе шмыговницы — так наши называют усовершенствованные рибодекины — до сорока мушкетных стволов на одном ложе, стреляющие последовательно от одного запала, благодаря чему очень хороши против кавалерии и толпы пехотинцев, бегущих на штурм. Непредсказуемые, по мнению шведов, русские ночью перетащили плоты и утром напали с двух других сторон. На плотах плыли солдаты полковников Англера, Балка и Мурзенка. Остальные ждали на приличном расстоянии, чтобы не попасть под пушечный обстрел.

Шведы отбивались грамотно. На одном из плотов с солдатами полковника Англера два ядра выкосили почти всех. На плоту с подчиненными полковника Мурзенка одним выстрелом уложили сразу двенадцать человек. Зато солдатам Балка повезло. У него шведы успели убить одного и оторвать правую ногу у другого, а потом две наши бомбы взорвались позади трех шестифунтовых пушек, что стреляли по наступающим, и, видимо, угодили в склад боеприпасов. Рвануло так, что рухнула часть крепостной стены длиной метров двадцать, засыпав обломками все три пушки. Солдаты Балка заорали от радости так громко, что заглушили звуки от выстрелов пушек. Добравшись до берега, они резво побежали к пролому.

Через несколько минут на надвратной башне забил барабан, предлагая переговоры. Видимо, комендант крепости майор Тиль трезво оценил ситуацию и решил не гибнуть зазря. В ответ ему отбарабанили требование сдаваться без условий на милость победителя и продолжили обстрел из мортир. К тому времени уже несколько плотов подошли к острову с нескольких сторон, и солдаты, оказавшись в мертвой зоне для пушек, начали приставлять к стенам лестницы.

Прошло еще минут десять, и на надвратной башне опять забил барабан, извещая о капитуляции. Открылись ворота и из города вышли комендант, два капитана, два поручика, квартирмейстер, инженер и аптекарь. У шведов аптекарь тоже офицер. Они сдали шпаги первому попавшемуся русскому офицеру и попросили защиты. Судя по стрельбе за крепостными стенами, наши солдаты уже приступили к зачистке города. Церемониться с офицерами они не будут. Хотя за каждого плененного офицера обычно выплачивают премию от полтины за прапорщика и до трех рублей за генерала, наши солдаты, особенно пехотинцы, набранные из крестьян, редко зарабатывают премиальные. Срабатывает классовый антагонизм.