Кошак

А ещё ребята явно не учитывали — просто не могли охватить собственным сознанием, — что Республика оперирует не годами, а десятилетиями и столетиями при планировании тех или иных социальных действий. Укольчик сейчас в самом деле ничего не значил. Зато значил в прицеле десятилетий. Он позволял ассимилировать новую колонию физически, тогда как всё это время она будет вариться в соку ассимиляции подуху. Позволял привести компетенции в соответствие с генетическими кондициями — или наоборот. Впрочем, самое интересное оратор приберёг на финал.

— Нет, откровений не будет. Я не знаю, что даёт этот укол. До сих пор это — тайна за семью печатями. Но зато мы с вами знаем, что выгода поистине колоссальна. Ведь после угроз и увещеваний Республика перешла к действиям. Она совершила чудовищный, непредставимый по жестокости и цинизму акт геноцида. Ни для кого не секрет, что многие штарнцы до последнего не желали быть принудительно облагодетельствованными. Самой утончённой пропаганде они противопоставляли собственные скептицизм и осторожность. Штарнцы вообще испокон веков славятся своей народной мудростью и социальным чутьём, о котором я уже напоминал товарищам. Республика вынуждена была признать, что обломала зубы о высокий интеллект и утончённую интуицию покорённого, но не сломленного народа. И тогда она, скрежеща обмылками клыков, ударила.

— Из тайных лабораторий был выпущен штамм смертоносного вируса. Убивающего всех, кто отказался пойти на навязанную республиканками авантюру. Вирус не щадил никого. От него оказалось невозможно спрятаться в самых удалённых районах, не спасали укрытия в подвалах домов и довоенных бомбоубежищах. Он имел колоссальную проникающую способность и распространялся с быстротой солнечной радиации. Республика до сих пор не называет число погибших тогда штарнцев, равно как и не признаёт себя виновной в геноциде. Но такой массовый акт террора невозможно скрыть. Конечно, республиканская пропаганда попыталась переключить внимание населения на собственную героическую борьбу с вирусом. Попыталась даже назначить самих штарнцев виновными в случившемся — якобы, если бы мы активней шли делать «укольчик», бедствие не приняло бы таких масштабов. Кто-то, конечно, поверил в этот эпохальный бред, но многие, и здесь присутствующие в их числе, не поддались на одурачивание. Мы помним. Помним, кто именно виноват в геноциде — нашем и наших семей. Республика ответит за все свои злодеяния. За уничтожение нашей национальной гордости, за уничтожение нашей самобытной истории и вытравливание её из наших душ и умов и, конечно же, за геноцид штарнского народа. Не посрамим наших славных предков, товарищи! Будем верны идеям борьбы до конца!

И все мои соседи, в исполненном чистого фанатизма порыве, завыли в унисон какую-то песню на родном языке. Песня была насыщена скрипучими и воющими звуками, словно древний несмазанный механизм, но, несмотря на это, цепляла своей незамутнённой душевностью. Она была настоящей. Шла из самого сердца собравшихся здесь штарнцев. Уверен, с этой песней они пойдут умирать — легко и непринуждённо. Своими пронзительными звуками она вполне способна вытравить страх и напитать уверенность в праведности собственных действий. А ещё песнь борьбы делала всех в этой комнате как бы на голову выше, позволяла расправить плечи и даже, как будто, крылья за спиной.

Когда звуки прочувственного крика души Сопротивления стихли, собравшиеся ещё несколько долгих минут купались в текучей, немного ватной, тишине. Потом стол взорвался яростными обсуждениями. Оратор сделал своё дело, он зажёг соратников по борьбе, сам же тяжело опустился в кресло, совершенно обессиленным. Выступление выпило все его силы. Он как бы поделился ими с товарищами, отдав в энергетике слова всего себя.

Я ещё с десяток минут просидел, стараясь удержать рвущееся изнутри возмущение. Опять брехня! И кому верить? Штарнцам, которые едва-едва пережили агрессию Республики, или республиканкам, ведущим такую агрессию на систематической основе, сделавшим её камнем преткновения всей многотысячелетней цивилизации? У меня не было на это ответа. Тем не менее, я до последнего старался не подавать вида, насколько меня самого проняли слова офицера сопротивления. Однако настал момент, когда держать всё это в себе стало физически невозможно. Поднявшись, я прошёл в сторону неприметной дверцы, скрытой голограммой окна. За искусственным «видом» на небоскрёбы таился выход наружу, на маленький балкончик. Надеюсь, там удастся уединиться и всё хорошенько обдумать. А ещё лучше — получить объяснения из первых рук, от Илины.

Уходя, я не видел пристального взгляда, которым меня провожала Стефи. Женщина была довольна. Она не могла чётко сказать, что именно проняло наглого псионца, но что-то точно проняло. И это что-то давало вожделенную точку соприкосновения двух цивилизаций — и делало всю генетическую карту родовитого псионца беспомощной перед не физическим, но социальным вызовом. А уж она-то ему этот вызов обеспечит! Псионец сам побежит участвовать в деле сопротивления Республике, даже если до того грабил все встречные и поперечные корабли, не делая различий между их национальной принадлежностью. Уж она-то своё дело знает!

Глава 17. Сомнения и откровения

Балкон, куда я выскочил, корчась под спудом свалившейся на меня информации, оказался до невозможного маленьким. Не балкон, а балкончик. Если облокотиться о подоконник, проходящий прямо по центру панорамного окна, места оставалось лишь для ещё одного такого же зрителя. Никакой мебели, привычной по балконам моей малой родины, здесь не могло быть в помине. Зато вид вполне соответствовал сути — я буквально провалился в бездну составленного несколькими домами колодца. Не стиснутого со всех сторон — о нет! — лишь немного ограниченного «пунктиром» других таких же зданий.

Далеко внизу суетились мелкие муравьи-человечки, спешившие по каким-то своим незначительным в масштабах открывшейся мне истины делам. Там же, внизу, зеленела поросль искусственных насаждений. А ещё там цвела серость тротуаров и небольших вспомогательных построек. Именно эта серость казалась самым правильным и единственно возможным в мегаполисе цветом. Она соответствовала сути всего происходящего вокруг.

«Милена, попроси Илину надеть боевой коммуникатор. Есть разговор», — привычно произнёс я одними губами. Сейчас Высшая ответит на все мои вопросы, иначе… Иначе я могу ненароком наделать ошибок, о которых после пожалею сам и пожалеют другие. В особенности — госпожа Координатор Службы Контроля.

«Кошак? — пришло спустя бесконечно долгие секунды, показавшиеся мне вечностью. — У меня совещание по селектору. У тебя что-то срочное?»

«Да. Тебе придётся прервать совещание», — что-то в моих словах или в самом тихом шёпоте, приобрётшем шипящие интонации, заставило Высшую подобраться.

«Я слушаю, — голос республиканки был сух и деловит. — Не психуй, говори чётко и по делу».

Думаю, девочка лучше многих на планете понимала, чем чреват психоз мечника для… этой самой планеты.

«Пытаясь склонить на свою сторону, подпольщики рассказали про вирус. Убивающий несогласных», — выплюнул я. Слова казались неудобными, корявыми, отчего даже с губ слетали некрасиво.

«Что, правда не знаешь? — в голосе Илины проскользнуло натуральное изумление. — И это — Меч Республики?! Я думала, тебя там, в Дальней разведке, натаскивали на операции — не чета стандартным…»

«Это была импровизация. Проверка моих возможностей без штампованных решений. Полигон совместной работы с Высшей валькирией. Меня никто специально не натаскивал… до валькирий. И ты уходишь от ответа», — не проникся я попыткой республиканки перейти от защиты к нападению.

«А про возможность купировать влияние вируса они тебе не рассказывали? Если в течение трёх дней обратиться в медицинский центр за генетической сывороткой?»

«Нет», — выдавил я.

«А про то, что к моменту выпуска вируса все дети уже в воспиталищах, прошли генетическое преобразование в первоочередном порядке?»

«Нет».

«Хорошо. Тогда объясняю для… дилетантов. В мирах внешников используется идентификатор. Он выдаётся с рождения, выдаётся принудительно. До идентификатора, в совсем уж незапамятные времена, существовала практика выдачи пластиковых паспортов. Без идентификатора или паспорта — ты социальный труп. Не можешь купить дом, машину, катер. Не можешь купить билет на континентальный транспорт. Идентификатор добавляет к паспорту ещё ряд ограничений. Так, ты не можешь вообще произвести без него никаких расчётов, так как все они идут в электронных деньгах. То есть не можешь одеться, поесть в ресторане, купить продукты. Мы добавляем к идентификатору всего лишь одно условие — помимо ряда новых правил поведения — генетическое преобразование по стандартам Республики. Укол специальной сыворотки. Без укола тебя не включат ни в какие генетические базы, а без этого ты — социальный труп. Конечно, отсутствие идентификатора не делает тебя физическим трупом. Сразу не делает. Ты ещё можешь некоторое время ночевать в ночлежках и шариться по помойкам. Пока не подцепишь какую-то инфекцию, или не кончишь под машиной или от рук такого же социального отщепенца. То есть без идентификатора ты социальный труп сейчас, а физический — отложено. А вот без генетического преобразования и генетической карты — ты социальный и физический труп прямо сейчас, единомоментно. Просто отмучаешься быстрей, да вариант смерти, почитай, один — от той же инфекции. Так понятней?» — голос Высшей налился сталью, он почти звенел, подобно струне.