Кошки

Пока черная кошка была занята котятами, серая почти, хоть и не до конца, вернула себе свой статус. Она прохаживается ночью вокруг кровати, выбирая себе уютное местечко, но теперь не под одеялом и не на моем плече, а в уголке под коленками, в изгибе ног. Серая кошка осторожно лижет мне лицо, быстро выглядывает из окна ночью, узнаёт дерево, луну, звезды, ветры или любовные игры других кошек, от которых она теперь бесконечно далека, потом укладывается. Утром, желая разбудить хозяйку, она сворачивается у меня на груди и лапой шлепает меня по лицу. А если я сплю на боку, она сворачивается клубком и заглядывает мне в лицо. Мягко-мягко прикасается лапкой. Я открываю глаза, говорю, что не хочу вставать. И снова закрываю глаза. Кошка осторожно хлопает меня по векам. Лижет меня в нос. Начинает мурлыкать в пяти сантиметрах от лица. Потом кошка, если я притворяюсь спящей, осторожно покусывает меня за нос. Я смеюсь и сажусь. Тогда она спрыгивает с кровати и мчится вниз по лестнице — чтобы ей открыли дверь в сад, если стоит зима, или чтобы ее покормили, если на календаре лето.

Черная кошка спускается из верхней комнаты дома, если считает, что пора вставать, и садится на пол, глядя на меня. Иногда я ощущаю настойчивый взгляд ее желтых глаз. Она забирается на постель. Серая кошка не слишком довольна. Но черная кошка, имея за собой поддержку — гнездо своих котят, знает свои права и не боится. Она пересекает кровать в районе моих ног и, игнорируя серую, садится у стены и ждет. Обе кошки обмениваются долгими взглядами зеленых и желтых глаз. Потом, если я не встаю, черная кошка ловко перепрыгивает через меня, приземляется на пол и отсюда смотрит, разбудил ли меня ее прыжок. Если не разбудил, она повторяет маневр снова и снова. Серая же кошка, теперь презирающая черную за отсутствие тонкости, демонстрирует ей, как это делается: она сворачивается в клубок и трогает меня лапой за лицо. Однако черная не в состоянии освоить утонченность серой: у нее не хватает терпения. Она не умеет дотрагиваться до лица, вызывая смех хозяйки, или укусить осторожно, в шутку. Она знает, что, если будет перепрыгивать через меня достаточно часто, я в конце концов проснусь и накормлю ее, а потом она сможет вернуться к своим котятам.

Я наблюдала, как она пыталась копировать серую кошку. Когда та лежала раскинувшись, чтобы вызвать восхищение, и мы говорили: «Красивая киска, краси-и-ивая киска», — черная кошка шлепалась на пол рядом с ней и принимала такую же позу. Серая кошка зевает, и черная туда же. Потом серая заползает под диван на спине, и туг черная кошка побеждена: она такого не умеет. Так что она уходит к своим котятам, прекрасно зная, что мы вскоре тоже придем туда и будем восхищаться малышами и ею.

Серая кошка заделалась охотницей. Но не с целью поиска еды. Это скорее было самовыражением, способом заявить о своих переживаниях.

Как-то в выходные я забыла купить свежего кролика, который к тому времени стал единственной ее едой. В доме были только банки с кошачьим кормом. Серая кошка, когда проголодается, садится не в том углу, где кормят черную, а по другую сторону кухни, на своем месте. Она никогда не опускается до просительного мяуканья. Просто садится возле воображаемого блюдца и смотрит на меня.

Если я не замечаю выразительных взглядов, она подходит, начинает тереться о мои ноги. Если я по-прежнему никак не реагирую, она подпрыгивает, лапами хватая меня за юбку. Потом осторожно покусывает за икры. И последнее, что ей остается, — она идет к блюдцу черной кошки, поворачивается к нему спиной и наскребает на него воображаемую грязь, желая этим сказать, что, по ее разумению, в этом блюдце только нечистоты.

Но в холодильнике в тот день кролика не было. Я открыла холодильник, когда серая кошка сидела рядом в ожидании, потом закрыла его, объяснив, что там нет ничего для нее интересного и, если она на самом деле голодна, ей придется есть еду из банки. Кошка не поняла и уселась возле воображаемого блюдца. Я снова открыла холодильник, закрыла его, показала банки с едой и занялась своими делами.

Тогда серая кошка вышла из кухни, а через несколько минут вернулась, неся две отваренные сосиски, которые положила у моих ног.

— Ах ты, плохая кошка! Кошка-воровка! Аморальная кошка! Кошка-ворующая-сосиски!

При каждом эпитете она закрывала глаза, соглашаясь с этой хулой, потом развернулась, наскребла на сосиски воображаемую грязь и в ярости покинула кухню.

Я поднялась в спальню, окно которой выходило на двор за домом и сады, разделенные стенами. Серая кошка вышла из дома и длинными шагами охотничьей собаки направилась через сад к задней стене. Она вспрыгнула на нее, пробежала вперед и исчезла. Куда она пошла, было не видно.

Я вернулась в кухню. Кошка появилась с еще одной вареной сосиской и положила ее рядом с прежними двумя. Потом, наскребя на них грязь, она покинула кухню и пошла спать на мою кровать.

На следующий день на кухонном полу я нашла целую гирлянду сырых сосисок, а рядом с ними серую кошку, она сидела и ждала, чтобы я расшифровала скрытый смысл ее заявления.

Я подумала, что, видимо, бедняги актеры из находящегося по соседству театрика лишились своего ланча. Но ошиблась. Я проследила из окна спальни, как серая кошка прошествовала по стене, потом подпрыгнула и исчезла в соседнем доме. Я заметила, что из стены этого дома вынута пара кирпичей — скорее всего, для вентиляции кухни. Кошке не так просто забраться в это небольшое отверстие, особенно после прыжка на три фута вверх с узкой стены, но именно это она и проделывала и продолжает делать до сих пор, когда желает сообщить мне, что я кормлю ее недостаточно.

Бедная женщина, которая в кухне готовит мужу к завтраку пару сосисок, поворачивается и видит, что они исчезли. Не иначе как привидение! А может, она шлепает абсолютно невиновную собаку или ребенка. Или новую порцию сырых сосисок кладет на тарелку. На миг отвернулась — те опять таинственным образом исчезли. Серая кошка бежит по нашему саду, волоча за собой связку сосисок, чтобы уложить их на полу кухни. Возможно, этот ритуал восходит к ее предкам-охотникам, которых люди натаскивали отыскивать и приносить им пищу; и генетическая память об этом сохранилась у нее в подсознании, чтобы теперь превратиться в такой весьма своеобразный, чуть ли не человеческий язык.

На большом платане, растущем в конце нашего сада, дрозды каждый год свивают себе гнездо. Каждый год они выводят тут птенчиков, и маленькие птички совершают свои первые полеты прямо в зубы поджидающих внизу котов. Бывает, коты ловят даже маму с папой, слетающих с дерева в поисках своих птенцов.

Испуганное щебетанье и писк пойманной птицы поднимают на ноги весь дом. Серая кошка принесла в дом свою добычу, но только для того, чтобы все восхищались ее ловкостью, и вот она играет с птичкой, мучает ее — да еще с какой грацией. Черная кошка свертывается клубком на лестнице и следит. Она еще ни разу не убила птицы. Однако спустя три, четыре, пять часов после того, как серая кошка поймала эту птицу и та уже мертва или почти мертва, черная кошка подхватывает ее и швыряет вверх-вниз, имитируя игры серой кошки. Каждое лето я спасаю птиц от серой кошки, бросаю их подальше от нее, в воздух или в чужой сад — конечно, если они не сильно ранены и у них есть шанс оклематься. В этих случаях серая кошка впадает в гнев, прижимает уши, глаза ее сверкают, она страшно недоумевает. Принося в дом добычу, кошка испытывает законную гордость. Вообще-то птица — подарок для меня: но я этого я не понимала до того лета в Девоне. Но я ее ругаю и отнимаю птиц, я недовольна.

— Ах ты, отвратительная кошка! Кошка-мучительница бедных птичек! Кошка-убийца! Кошка-садистка! Кошка, забывшая о правилах честной охоты! Как тебе не стыдно?!

Она буквально искрится гневом в ответ на мою сердитую проповедь и опрометью кидается вон из дома с визжащей птицей в зубах. Я запираю дверь в сад, закрываю окна ставнями, пока продолжается эта пытка. Позже, когда все кончено, серая кошка возвращается. Она уже не трется о мои ноги, не приветствует меня. Она высокомерно уходит наверх и отсыпается. А в саду остывает трупик птицы, умершей скорее от изнеможения, чем от зубов и когтей кошки.

Когда я решила нанять рабочего для подрезки большого дерева, о чем просили соседи — одним не нравилось, что оно затеняет их сады, другие считали, что «от него столько мусора, от падающих листьев», — он стал мне жаловаться. Несмотря на то что он зарабатывает этим на жизнь, рабочий был недоволен тем, что приходится избавляться от деревьев.

— Каждый божий день, — с горечью говорил он, — звонят и звонят, один заказ за другим. Я прихожу. Вижу прекрасное дерево. Оно росло сто лет — что такое мы по сравнению с этим деревом? Нет, говорят мне, спиливай, оно мешает розам. Подумаешь, розы! Что такое розы по сравнению с деревом? Я должен спиливать дерево ради каких-то там цветочков! Только вчера мне пришлось спилить чудесный ясень, оставил пень высотой около метра. «Мы хотим сделать стол», — заявила мне дамочка. Стол, видите ли, а дерево росло сто лет. Она желает за этим столом пить чай и смотреть на свои розы. Сейчас деревья никому не нужны, деревья истребляют. А выполнишь работу как следует, подрежешь маленько — нет, это не по ним, им, видите ли, надо, чтобы дерево потеряло свой истинный вид. А кто о птицах думает? Вы знали, что вон на той ветке было гнездо?