Козулька
Шрифт:
Саяна осталась дома. Она почему-то хмуро посмотрела на Сёму и молча пошла в огород. А Сёма достал из большой сумки лопату, что-то поискал в траве около повалившихся стел и начал копать. Иногда он морщился от неприятного скрежета металла о камень, иногда от стона деревьев, падающих в ямы разрытых могил. Сёма посидел несколько минут, глядя вдаль, и снова поднял лопату.
Ветер нес к нему запах Енисея. Сёма стал вспоминать песенки из детства, из московских дворов. А потом вспомнил и сказку о Енисее. Дедушкой Енисеем называли реку хакасы. «Давно люди жили в верховьях Енисея, хорошо жили, и славилась страна их богатством и миром. Но вот с далекого юга пришло племя невиданных, страшных богатырей-людоедов и напало на мирный народ. Тогда люди построили лодки и вручили судьбу свою Енисею. Быстро понес их великий
Почему они заплакали и что же случилось дальше, Сёма вспомнить не мог.
Наступил прозрачный вечер. И хмурые стелы, казалось, стали надвигаться на Сёму. Сёма продолжал искать и копать.
Солнце закатывалось за далекие точки горных пик на горизонте, которые будто крупными стежками сшивали землю с небом. Таким золотым диском вставало и опускалось солнце каждый день. И Сёма сел ждать, ждать нового дня как новой жизни, когда травы и поля опять будут гореть желтым пожаром. Укутался в привезенное одеяло, обернулся полиэтиленом и застыл под березкой.
Ночью он проснулся от страшных криков неизвестной птицы. Сёма достал из кармана сотовый телефон и посветил им вокруг себя. В этих местах сотик мог служить только как фонарь. Но заряд с невероятной скоростью исчезал. Тьма будто сдавливала руки, ноги, голову. Сёма подтянул к себе упругую ветку дерева, закрывавшую его от ветра и неба, украшенного звездами. По полю ходили тени от трепещущих отсветов желтой луны. Где-то за шуршащим Енисеем гряда за грядой возвышались холмы. Сёма выключил телефон, прижал его к груди, как единственное родное существо, и снова заснул.
Утром Сёма стал копать около воды. Енисей от жары отступил немного назад, освобождая повалившиеся камни. Вода молчала. Сёма закрыл себе ладонями уши, сжал их, потом резко распахнул руки в стороны — вода запела. Зашелестела камушками, тонким голосом, изгибаясь у берега, всасываясь в чавкающие водовороты зеленых листьев.
Земля горела на жаре. А стелы стояли холодными и влажными монументами, будто пили воду из древних слоев земли. В этой жаре все пространство засыхало на ветру. Сёма облизал губы и принялся копать снова.
Он, конечно же, понимал, что этот чаатас был исхожен тысячелетиями. Здесь нельзя было ничего найти. Но и знал он, что никогда уже, наверное, не вернется в эти далекие хакасские земли. И хотел увезти к себе их часть.
К обеду Сёме показалось, что земля тоже вздрогнула от усталости, как и он. Сёма присел около ямы и задумался. Ветер легко прикоснулся к Сёминой щеке и улетел дальше. На поваленной недалеко стеле Сёма увидел сухие крылья бабочки. «Мертвая». И вдруг он представил, как эта бабочка рождается, видит этот мир, летает весь день — долгий и яркий день, а потом подлетает к огромному камню. Она садится на него, думая, что лежит он здесь всегда, что он рожден был с этим миром. И умирает к вечеру, наслаждаясь своей долгой и яркой жизнью. Так и люди. Его, Сёмин, мир — это его будущая жизнь. А через сто лет уже никто и не вспомнит о нем или о его родителях — археологах.
От этих грустных мыслей ему захотелось тоже выбить на стеле свое имя. Чтобы и от него, как и от древних кыргызов, что-нибудь да осталось в будущем. Чтобы сидел немецкий ученый над его именем и писал в компьютере: «Необычный рисунок — надпись „Сёма“ относится к более поздней цивилизации, проживавшей на территории Древней Сибири. Видимо, эта руна обозначала имя собственное».
Сёма снова взялся за лопату.
А что, если люди — такие же бабочки-однодневки? А Земля — это живое существо. Просто иное, непонятное для современного человека? И Земля растет, меняет свой облик. А вдруг Земля дышит? Да, Земля тоже дышит воздухом. Когда она выдыхает, получается ветер. Если ей хорошо, как вот сейчас, — ветер тихий. Если больно, то начинается гроза и буря. Сёма вспомнил сразу
слова бабушки о том, что когда он будет уезжать — будет гроза. Сёма рухнул около воды на спину и закрыл глаза, тяжело вздыхая. Рукой нащупал он сырую, нетронутую еще тысячелетиями землю и начал перебирать ее пальцами, будто надеясь взять у нее последние силы копать еще и еще. Что-то застряло в руке среди гниющих трав и комочков земли. Сёма поднес руку к глазам и увидел маленький круглый кусочек темного желтого цвета.За час до его отъезда на автобусе Сёма выбежал в поле. Оно гулко дышало и ждало дождя. Огромные тучи переступали по горам вдали. Гроза приближалась. Она несла с собой холод и осень. Кузнечики истерично перекрикивались и искали убежища. Сёма выбежал на курган и стал ждать порыва ветра. Земле сейчас было так же больно, как и ему.
Ударила молния где-то в районе Барсучьего Лога. Буря налетела на спешащие по трассе машины и взвила сухую пыль на дорогах деревни…
Через минуту молнии били в землю так часто, что, казалось, вокруг Сёмы стоят электрические стены, вырастая высоковольтными прутьями. И не сбежать, не спрятаться теперь было от воспаленного воздуха в степи. Гроза своим языком слизывала рабочих в полях и в деревне. Подпрыгивая, мимо Сёмы промчался трактор. Остановился. Оттуда выскочил хакас, которого Сёма видел в деревне в первое утро своего приезда, схватил мальчика на руки, закинул его в трактор, и, взревев, машина быстро поехала к домам.
Сёма не вырывался уже. Он стукнулся головой о стенку трактора и вцепился покрепче в сиденье.
Так он простился с летом.
Сёму встретили на Абаканском железнодорожном вокзале отцовские друзья. Они тоже ехали в Москву, и им было поручено доставить Сёму родителям. Эта молодая и болтливая пара все три дня пути играла в карты и спорила о политике.
А Сёма, забившись в угол верхней полки и закрывая глаза от бьющихся порывов ветра из открытого окна, сжимал в кулаке свой собственный кусочек солнца. «Сёёк, Сёёк! Владыка Иней-тас! Ты наша праматерь. Мы предстали пред тобою, мы пришли в гости, почитая тебя, мы молимся и кланяемся, не серчай на наш народ!.. Не заставляй страдать нашу черную голову, не ломай наши широкие кости, пусть будем мы здравствовать, пока наши черные головы не поседеют».
А соседи в соседнем купе, не зная национальных традиций Хакасии, делали «сек-сек» в каждом красивом месте, увиденном за окнами поезда…
Одно окно
Стон шин. Хлопок. Удар.
Ольга открыла глаза и потянулась за очками. Рука на тумбочке нащупала книжку, затем цветочный горшок и, наконец, тонкую пластиковую оправу. Посмотрела на часы у окна. Половина восьмого.
На улице крикнули, что-то зашипело, и вдруг завыла сигнализация.
— Выспалась, — пробормотала Ольга и потерла глаза, стараясь разогнать сонную пленку.
Она встала, машинально включила ноутбук и подошла к окну. Сдвинула груду цветных книг вбок, распахнула настежь раму.
Утренняя пробка тянулась по всему периметру ее дома. От магазина до автобусной остановки. А на перекрестке дымилась белая машина, в которой Ольга смутно могла опознать «Жигули». В ее боку торчала другая машина ярко-красного цвета, как окровавленная стрела. Обе машины подпирали качающийся фонарный столб. По форме белой машины, обнимающей его, было понятно, что внутри жизни не осталось.
Таксисты перебегали дорогу на красный. Где-то за домом, в алой, залитой восходом дали, распихивала пробку сирена «Скорой».
Ольга вздрогнула, будто стряхивая с себя налет неудачного утра, и отошла к столу.
«Джон бросил быстрый взгляд на Анну, сидящую во втором кресле рядом с ним. Она была одета очень изысканно. Новое черное платье, ожерелье, элегантно лежащее на груди, непрактичная шляпка, перчатки. Анна с выпрямленной осанкой, уравновешенная и спокойная, будто бы она сидела в офисе директора модного журнала каждый день. И почему бы ей не быть невозмутимой? Для нее, сидящей напротив массивного стола в комнате, наполненной мебелью из темного дерева и тенями. Окруженной полками, наполненными книгами, многочисленными артефактами здесь и там, случайными сувенирами из поездок. Анна поправила кончиком пальцев темные очки».