Краля
Шрифт:
Она засмеялась тихим, хитроватым смехом.
– Хочешь ли, я возьму тебя с собою? Ты будешь моей подругой. Я покажу тебе хорошую жизнь... Хочешь?
– Ох, мутишь ты меня, барин. И зачем тебя нелегкая принесла сюда?
– Я тебя люблю... Приворожила, что ль, ты меня?
– В куфарки зовешь али как? Поди, жена али зазноба есть?
– Нету, Дуня, нету. Никогда, никто...
– Ах, бедный ты мой, бедный! Дай пожалею.
– Она высвободила руку из-под накинутой на плечи шубы и стала нежно гладить его волосы, лицо.
– Один, как сыч.
А Дуня ласково, нараспев, говорила, обнимая доктора:
– Милый ты мо-о-й... ребеночек мо-о-й. Да-кась поцелую тебя.
Вот скрипнула в сенцах дверь: кто-то поставил на пол ведра и стал шарить по стене.
Дуня шмыгнула на улицу и притаилась, припав к стене крыльца.
Доктор сидел молча, не двигаясь, словно боясь спугнуть сладостный сон.
Опять скрипнула дверь: закряхтел кто-то, икнул, завозился, и вдруг из темноты сеней раздался старушечий шепелявый окрик:
– Ай! Кто тут? Ты штой-то хваташь?!
– Да это я... Саквояж ищу. Чемодан...
Дуня прыснула, узнав голос купца, и плотней запахнулась в шубу.
– Чиквая-а-н? Я те такой чикваян покажу. Язви те! Ишь облапал...
– Это ты, бабушка?
– хрипел купец.
– А тебе ково? Грехо-во-о-дник...
Дуня давилась от смеха. Купец пошел к выходу, а старуха все еще шепелявила ему вдогонку:
– Чиквадан... Ишь ты, чего захотел. Какой-такой тут чиквадан про тебя доспелся... Тьфу!
Купец наткнулся на доктора:
– Ах, это ты? Мечтаниям предаетесь? Ну, ладно, мечтай, мечтай... О чистой... хе-хе.
И он полез по ступенькам, держась за поручни.
Дуня скользнула в сени, но доктор настиг ее, распахнул ей шубу и жарко целовал шею, губы, грудь.
– Пусти, - молила его, - пусти!
– Не могу...
– Пусти... ну, пусти.
А уходя, бросила:
– Я приду к тебе.
– Дуня-я-я!
– Родной мой... желанный.
VI
Самовар опять попыхивал на столе, и поставленный на конфорку чайник задорно стучал крышкой.
Было часов десять вечера. Допрос все еще продолжался:
– Попервоначалу он его в зубы съездил, а опосля того взашей, значит... в лен.
– В лен?
– В лен, в лен.
– Та-а-к...
Купец, лежа на полу, что-то бредил, стонал, ругался.
По избе ходила толстая баба, вся красная, лазила на печь, заглядывала в шкаф.
Купец вдруг быстро-быстро заработал во сне ногами, точно стараясь от кого убежать, потом подпрыгнул на постельнике всем телом, открыл глаза и гаркнул:
– Караул! Ксы!
Баба кинулась к нему и, припав на колени, прошипела:
– Тшшш... Чтоб тебя притка задавила. Это кот. Брысь!
– Тоись как кот?
– А я почем знаю как. Кот, да и кот... Спи-ка знай.
– Боднул кто-то...
Купец сейчас же захрапел, обхватив руками голову.
Доктор, опьяненный вином и Дуней, целый час бродил по деревне. Наконец ему захотелось спать, и глаза его, утомленные, стали слипаться. Придя в земскую, он сел к столу и налил черного, как деготь,
чаю. Вскоре явилась и Дуня.Она несмело подошла к полуотворенной двери и спросила:
– Вам, господин урядник, чайку не прикажете?
– Убирайся! Некогда!
– послышался злой, грубый окрик.
Дуня с омерзением взглянула на жирный, ползущий на воротник загривок, торчащие из одутловатых щек усы и оттопыренные уши.
– Леший... каторжник, - сдвинув брови, обиженно прошипела она - и к выходу.
– Евдокия Ивановна!
– ласково позвал доктор.
– Ну, что?
Он придвинул табуретку.
– Сядь.
Дуня улыбнулась, смахнула слезы, выпрямилась вся и, не подходя к столу, издали переговаривалась тихо с доктором.
Он раз и другой пытался подойти к Дуне, но она испуганно грозила ему пальцем, кивая глазами в сторону урядника.
– Почему, Дуня?
– удивленно шепчет доктор.
– Ох, боюсь я его, окаянного, - ее лицо скорбно опечалилось, а меж крутых бровей легла морщина.
– Зверь! Прямо зверь.
– Но почему?
– еще удивленней шепчет доктор.
Дуня мнется, хрустит пальцами рук, взглядывает смущенно на доктора и говорит, волнуясь и проглатывая слова:
– Ох, не спрашивай ты меня, Христа ради. Услышит - убьет...
Доктор порывисто выпил водки. А Дуня шептала:
– Прямо Ирод, а не человек. Всех заездил... Всех слопал... Жену, варнак, в гроб вогнал, робят из дому выгнал. Охти-мнешеньки... Змеей подколодной к мужикам присосался, кровушку-то из нас всю, как пиявица, выпил. А куда пойдешь, кому скажешь - неизвестно... Ох, беда-беда!
Доктор подозрительно смотрит на Дуню, хмурится.
Но та, как солнце из-за облака, вдруг засияла улыбкой, сверкнула радостно глазами, подбоченилась и, тряхнув бусами, гордо откинула голову:
– Вот бери, коли люба! Не гляди, что криво повязана: полюблю - в глазах потемнеет!..
Счастливый, взволнованный доктор все забыл; манит к себе Дуню, говорит:
– Вот завтра, любочка моя... вот уедем завтра...
– А не погубишь?
– Она стоит улыбается, того гляди смехом радостным прыснет.
– Ну, смотри, барин!
– задорно погрозила она пальцем, а в карих глазах лукавые забегали огоньки.
Незаметно уходило время, а Дуня все еще говорила с доктором. Давно погас самовар, кончился допрос, затихла деревня вместе с собаками, песней, пожарищем, только тут двое любовно беседовали да строчил протоколы урядник...
– Подожди денечек... Ну, подожди, - вся в счастье, в радости просит Дуня.
– Что ж ждать-то?
– Надо, соколик мой, надо. Потерпи! Навеки твоя буду, - влагая в слова певучую нежность, шепчет она. И вдруг, с тревогой:
– Ты крепко спишь?
– А что?
Лицо ее сделалось серьезным, в глазах мелькнул страх, но через мгновенье все прошло.
Еще нежнее и радостнее, издали целуя его, едва слышно сказала:
– Приду... на зорьке... милый.
– Что?
– как камень в воду, бухнул внезапно появившийся урядник.