Красавчик Хиро

Якудза в белой рубашке моргнул, и отвёл взгляд от Ранго. Я на всякий случай схватил “уважаемого господина лейтенанта” за руку, чтобы тот не ударил первым.

— Расскажите мне, господа якудзы, какая кошка между вами пробежала.

И я сам удивился, когда этот страшный бандит (реально страшный, я блин вспотел весь, пока они тут друг на друга бычили) в белой рубашке сел рядом со мной и обиженно выпалил:

— Он нас забыл совсем! Как ушёл в свой клан, так мы его и видели. А когда встречаю: “Мне некогда, я занят, давайте потом”. Вот какая кошка, маленький Дзюнти.

Тут нам и рамен подали. Я толкнул обалдевшего не меньше меня Ранго на его место, и сказал бармену:

— Пива на всех.

Пятнадцать минут я выслушивал обидки и претензии Ватару к своему названному брату, перемежающиеся нытьём о тяжёлой работе в низовом составе якудзы и несправедливому презрению со стороны гражданских.

— Да все они такие: “Ой, с татуировками к нам нельзя. Ой, не будем на тебя смотреть, может ты сам уйдёшь”. А когда им же приспичит девочку снять, или на соседа наехать чтобы не борзел: “Уважаемый господин, не могли бы вы посодействовать”. Тьфу. Ну что за народ, да?

Я сочувственно покивал. Мой рамен давно уже остыл, Ранго позади меня сердито дышал мне в затылок. Двое приятелей белой рубашки допили своё пиво и незаметно слиняли. Видимо слышали всё это не один раз.

— Уважаемый брат Ватару, — я положил руку на плечо бандита. — Вы ни в чём не виноваты. Это жизнь такая, мы все понимаем. И у вашего уважаемого брата тоже такая жизнь. Разве справедливо обвинять его в этом?

— Нет, — Горо опустил голову, — не справедливо.

— Вы же делаете одно дело. Почему бы вам не помириться прямо сейчас? Уважаемый господин лейтенант, ваш младший брат Ватару хочет попросить у вас прощения за необдуманные слова, которые он сгоряча произнёс в ваш адрес. Простите ли вы его?

— Братишка! — Ватару реально заплакал. — Прости меня! Я позавидовал тебе, тому что ты стал успешным, а я — нет. Прости! Хочешь, я на колени встану?

— Прощаю. И ты меня прости, Ватару, — О, и Ранго тоже растрогался. Ну вот, а ещё суровые якудзы. — Мне нужно было больше времени проводить с друзьями, а не работой!

Они обнялись за моей спиной, а я, наконец, добрался до лапши.

Остыла, конечно. Но всё равно вкусно: с острым перчиком, и маринованное яйцо тут к месту. Повар своё дело знает, надо отдать ему должное. Мммм, кальмар! И креветки! Вкуснятина!

Сзади побибикала машина. Якудзы наобнимались, и стали прощались, раскланиваясь в пояс. Затем Ранго чуть не за шкирку утащил меня от недоеденного рамена. И не заплатил, жадина. Хотя повар даже не возмутился. Видимо тут так принято.

Приехал за нами, для разнообразия, не мерседес, а довольно ушатанная субару радикально-чёрного цвета. Мы обменялись приветствиями с заспанным водителем, и Ранго скомандовал:

— Ко мне.

Я глянул на часы, встроенные в приборную панель. Четыре часа. Скоро светать начнёт. И зевнул.

— Как тебе это удалось? — спросил после недолгого молчания Ранго.

Я не сразу понял, про что он спрашивает.

— А, ты про брата Ватару, — я снова зевнул. — Ничего сложного. Просто выслушал его и посоветовал сделать то, что он и сам хотел давно сделать.

— Ты страшный человек, господин Онода. — чуть помедлив, сказал Ранго.

Вообще-то я думал, что красивый. Но спорить с якудзой не стал.

Водитель припарковался (Припарковался, ха! Перегородил машиной улицу) возле неприметного двухэтажного домика в окружении точно таких же.

— Выходи, — Ранго повернулся ко мне с переднего сиденья (всё никак не привыкну, что слева пассажирское), — чего сидишь?

— А вы не повезёте меня домой? — удивился я.

— Я тебе чего, бесплатное такси? — водила аж взвился от моего невинного вопроса. — Господин Ёсида, это что ещё за (тут он назвал меня незнакомым мне словом) смазливый?

— Тихо.

Ранго вылез из машины и открыл мою дверь.

— Переночуешь у меня. Завтра тебя надо молодой хозяйке показать. Я не собираюсь потом искать тебя по всему острову.

Глаза слипались так, что я был готов заночевать хоть в этой машине. Так что я не стал выделываться и поплёлся вслед за якудзой в его дом.

В котором, на удивление, нас ждали.

Пожилая женщина в халате вскочила с дивана перед работающим телевизором, и бросилась обнимать вяло отталкивающего её Ранго.

— С возвращением, сынок!

— Я дома. Ну мама, прекрати…

— Ты где так долго? Я же переживала, мог бы хотя бы позвонить, милый мальчик. Ой, кто это с тобой?

— Он по работе. Постели ему на диване.

— Сейчас-сейчас! — женщина посеменила к шкафу в дальней части комнаты и достала оттуда свёрнутый комплект белья. Видимо, у Ранго часто бывают такие вот гости “по работе”.

— Вы ели? Сварить вам риса? Может чаю сделать?

Мамы везде одинаковые.

— Нет, мам. Мы только что поели. Иди спать.

К моему удивлению женщина послушно ушла на второй этаж, поклонившись мне на прощанье. Я поклонился ей вслед, пробормотал благодарность за гостеприимство и рухнул на диван.

За что получил болезненный пинок от Ранго.

— Сначала вымойся, потом на чистое ложись. Ванна там. Полотенце розовое возьми. Одежду сложи в корзину. Халат я принесу.

Пришлось подниматься и идти мыться. Вообще, Ранго не зря меня погнал в ванную — тёплая вода смыла с меня не только грязь и пот, но и тревогу, накопившуюся за день. Укутавшись в тонкий халат, я добрался до застеленного дивана, упал на него и моментально отрубился.

Глава 7

Приснились мне собственные похороны. Я лежал в гробу, в тёмном, уставленном свечками помещении. Кто-то возле меня постоянно ходил, бубнил неразборчиво над ухом. А потом меня запихнули в печь и я сгорел, почему-то с запахом жареной рыбы.

От такого похабного выверта сознания я проснулся. Запах жареной рыбы никуда не делся, как и голоса — рядом со мной работал телевизор. Я посмотрел на ведущих: чинуша в кремовом костюме бодро отчитывался о работе своего ведомства, ведущая восторженно ему поддакивала. Сзади шипело горячее масло: на кухне, которую было хорошо видно с моего дивана, возилась со сковородкой мама господина Ёсиды.

— Ну что, проснулся? Доброе утро, — пробасил из соседнего кресла тучный дедок.

Совершенно лысый, с пигментными пятнами на коже, он смотрел на меня с нескрываемой неприязнью. Сколько ж ему лет? За сотню?